и перегруженность лозунгами классовой войны, написавший его молодой библиотекарь много читал и хорошо учился. Но на тот момент Мао Цзэдун еще не был марксистом; он, по сути, оставался революционным националистом.

Год 1930-й: взгляд из деревни‹‹11››

Китай, который коммунистический вождь намеревался преобразить, был страной крайностей, сочетавшей разные типы общества, разные экономические уклады, разные эпохи. Например, в небольшом речном городке Наньчан, расположенном в плодородной сельской глубинке провинции Хунань, по-прежнему жил старый мир, а вместе с ним бытовала и система ценностей традиционного Китая. В недавно изданных мемуарах, переведенных на английский Ники Харман, один из местных жителей вспоминает свое детство, прошедшее в этих местах в сохраняющихся декорациях старого конфуцианского социума.

Жао Пинжуй родился в крестьянской семье среднего достатка. В 1930 г., в восьмилетнем возрасте, он прошел церемонию приобщения к сословию книжников. Разбуженный в три часа ночи, мальчик умылся, оделся и отправился в главный зал семейного дома, где все было приготовлено для торжественного обряда. В его памяти запечатлелись этапы знаменательной процедуры, означавшей переход в новый статус; в рассказе есть подробное описание комнаты, где на стенах висели свитки с конфуцианскими заповедями, а на маленьком письменном столе у окна со ставнями размещались две большие красные свечи и ароматические палочки. У стены напротив стоял старый, покрытый красным лаком буфет, а на нем еще свечи и курильные палочки, а также подношения пищи. Здесь же была установлена большая деревянная дощечка в честь Конфуция:

Рядом со мной находились отец и мать, а господин, который должен был приобщить меня к таинству образования, стоял у таблички в честь Конфуция. В ночной тишине пламя свечей придавало происходящему особую торжественность, и я чувствовал дрожь волнения. Но что меня действительно обрадовало, так это «четыре сокровища учебы»: абсолютно новая кисть, тушь, бумага и тушечница, разложенные на письменном столе. Господин… взял меня за руку, и мы вместе прошли первый урок: начертание иероглифов, посвященных Конфуцию — величайшему Учителю всех времен. Он до боли сжимал мою руку, но я не смел издать ни звука.

Через этот ритуал прошли десятки миллионов китайцев, родившихся в 1920–30-х гг. Автор говорит о своей любви к каллиграфии, поэзии Ду Фу и Бо Цзюйи, старинным сказаниям и песням. Эту традиционную ментальную вселенную он, как и многие другие, пронесет через страшную пропасть японского вторжения, когда на его родной город падали бомбы; через гражданскую войну, в которой он принимал участие; через коммунистическую революцию, после которой его отправили на перевоспитание в деревню; и наконец, через становление дивного и нового Китая, инициированное Дэн Сяопином. Рассказ Жао Пинжуя служит пояснением почти невероятных перемен, произошедших в Китае за все это время, а также упорства, с каким нерушимый набор базовых культурных ценностей передавался из поколения в поколение — несмотря на пагубные последствия маоистской эпохи и безудержный материализм, который насаждается с 1979 г.

В 1930 г. Жао Пинжуй, как мы видели, было всего восемь лет. В тот же период Лю Дапэн‹‹12››, который жил в деревне Чицяо недалеко от шахтерского города Тайюань, приближался к закату жизни. Ему уже исполнилось 73 года, и он пережил тайпинов, ихэтуаней и конец империи. В его случае старая культура буквально въелась в плоть и кровь: она жила даже в снах, причиняя боль утраты и глубокую неуверенность в будущем. После того как старые торговые пути, по которым чай и уголь шли в Россию, оказались закрытыми, экономика шахтерского региона испытывала огромные трудности. Местные газеты печатали сообщения о боях на юге между правительственными войсками националистов и коммунистами, а японское присутствие в Маньчжурии еще при жизни Лю вылилось в полномасштабное вторжение и оккупацию его родного города. Но, вопреки всему происходящему, Лю Дапэн оставался конфуцианцем, твердо верившим в ценности традиционной культуры. В нестабильные 1930-е гг., когда деревня все больше нищала, а денежные и зерновые налоги росли, он по-прежнему регулярно ездил на местном автобусе в старинный город Тайюань.

Особенно горячо он любил великолепный храм Цзиньцы у подножия горы Сюаньвэн с его садом и древним кипарисом, Чертог Святой Матери (Шуйму) со сказочно замысловатыми деревянными колоннами в форме драконов, а также святилище Матери Вод над Источником вечной весны — храм даосской богини Шэнмудянь. Здесь в начале засушливых 1930-х традиционалисты все еще молили богиню о дожде, а когда экономика городов угольного пояса пришла в упадок, они оплатили строительство нового храма, посвященного богу горного дела, и на церемонии освящения нарисовали божеству глаза, призванные вдохнуть в него жизнь. «В последние годы, — писал Лю Дапэн в дневнике, — ученые люди разделились на две группы: „те, кто придерживается старого“ и „те, кто придерживается нового“. Первые следуют пути Конфуция и Мэн-цзы, а вторые используют в своих изысканиях только западные методы». В 1930-х гг. Китай переживал неудержимый подъем тех политических сил, которые ориентировались на новое.

Ключевое место в экономике этой части Шэньси занимал уголь. Лю Дапэн, бывший управляющий шахтой, вложил деньги, заработанные им учительским трудом, в покупку земельного участка в деревне, а также в погашение образовательных кредитов для своих детей. Но еще большую часть сбережений он инвестировал в уголь, по-прежнему веря, что старые конфуцианские добродетели порядочности и надежности должны способствовать успеху в торговых делах. Глубинные районы северной части Шэньси, изолированные от внешнего мира, виделись ему нравственно чистым сообществом горных деревень и горняцких поселков — своеобразной суровой и трудолюбивой пасторальной идиллией, где конфуцианский «благородный муж» еще мог позиционировать себя в качестве оплота истинных ценностей «цивилизации». Здесь доверие людей друг к другу по-прежнему оставалось клеем, скрепляющим общество. Эту мысль Лю вынес из «Бесед и суждений» Конфуция и стандартных комментариев к ним, основательно проштудированных в ходе подготовки к экзаменам четыре десятилетия назад:

Прежде чем требовать от подчиненных выполнения их обязанностей, начальник должен заслужить их доверие. Слово «доверие» означает саму основу человеческой жизни. Во взаимодействии с миром и общении с людьми нельзя забывать о нем ни на мгновение. Конфуций сказал: «Я не знаю, как может жить человек, лишенный доверия». Из этого поучения, которое было нам завещано, многому можно научиться.

Однако в конце 1920-х и на протяжении 1930-х гг., на фоне растущих налогов на зерно, а также начавшейся в 1931 г. японской оккупации Маньчжурии, земледельческий мир севера оказался в глубочайшем кризисе. Обвалился не только рынок угля; рухнула и местная бумажная промышленность — старинная и трудозатратная отрасль, в основе которой было трудоемкое замачивание пучков волокон в холодных горных ручьях перед