всегда можно было положиться, хотя ее по-прежнему нередко попрекали тем, что ее супруг — «классовый враг».

Самого Жао Пинжуй сначала отправили на строительство защитных сооружений на реке Хуайхэ, где он выполнял неквалифицированную тяжелую работу. Он стал чрезвычайно изобретательным: приспособившись к новым условиям существования, ремонтировал обувь с помощью проволоки и кусочков резины, вырезанных из автомобильной покрышки, продлевал срок службы носков, разрезая и перешивая их до тех пор, пока длинные носки не превращались в короткие, ловко манипулировал талонами на еду, как советовала в письмах жена. Но к концу 1950-х гг. дела все равно пошли хуже. В период, который Жао Пинжуй назвал «трехлеткой стихийных бедствий», у него развился отек:

Живот мой раздулся, как воздушный шар, словно кожа отделилась от плоти, а ноги высохли, превратившись в палки, не более двадцати сантиметров в диаметре; было трудно даже просто ходить; поэтому, чтобы поддерживать мозг в рабочем состоянии, я на клочках бумаги переписывал предложения из учебника английского языка, который прислала мне Мэйтан. Зимой я хранил эти обрезки в кармане куртки, а летом — в соломенной шляпе. Когда на работе был перерыв, я доставал их и читал себе вслух. По крайней мере, это приятно отвлекло от изматывающего труда‹‹22››.

Великий голод: «пять ветров»

То, что Жао Пинжуй назвал «трехлеткой стихийных бедствий», в действительности было гигантской рукотворной катастрофой, спровоцированной так называемым «большим скачком». До 1956 г. можно было утверждать, что роль Мао в создании нового Китая имеет некоторые положительные стороны. Но «первую фазу строительства социализма» прервал «большой скачок» — разрушительная попытка провести индустриализацию села с использованием кустарных доменных печек, которые, помимо порчи окружающей среды и поглощения металлической домашней утвари, производили металл слишком низкого качества, практически непригодный к использованию. Все это сопровождалось гигантскими проектами по перемещению почв и возведению плотин, которые задумывались, если использовать батальную метафору, как битва с природой:

Итак, нападаем! Прочь, горные боги, прочь!

Мы объявляем войну тебе, Мать-Земля!

Пусть горы и реки смиряются, нам поклонившись!

Мы атакуем Природу — победным маршем вперед!

И ветер, и дождь, и другие земные стихии

Отныне покорны нам будут!‹‹23››

В конце 1950-х гг. из-за этих непродуманных кампаний в Китае разразился «великий голод»‹‹24››. Благодаря недавним послаблениям в доступе к китайским региональным архивам было обнародовано множество документов, вплоть до докладных записок местных партячеек и деревенских петиций, дающих представление о масштабах всекитайской катастрофы. Излишне говорить, что КПК не составляла объективных отчетов о собственных провалах, постоянно противоречила себе, фальсифицировала статистику и занималась обманом и самообманом даже перед лицом бедствия столь ошеломляющего масштаба. Тем не менее накоплено достаточно свидетельств, позволяющих осознать, что даже с учетом партийных подтасовок это был сильнейший голод в истории Китая. Китайский журналист Ян Цзишэн в своей книге «Надгробие», которая стоит в одном ряду с «Архипелагом ГУЛАГ» Солженицына, оценивает количество его жертв в 36 миллионов. Другие же дают еще большую цифру, что делает «великий голод» в Китае самым страшным за всю историю человечества.

Столкнувшись с подобной катастрофой, историку трудно поместить ее в умопостигаемые рамки. К сожалению, в таком труде, как настоящая книга, этому событию не может быть уделено столько места, сколько оно заслуживает, но, если кратко сосредоточиться на одном уезде и одной деревне, то мы, по крайней мере, получим представление о том, что на самом деле происходило на низовом уровне.

Фэнъян в провинции Аньхой всегда был голодным регионом, что стало притчей во языцех. Город был родиной родителей Чжу Юаньчжана — будущего императора Мин, человека, чье крестьянское происхождение привело его (как мы видели в главе 13) к идее о том, что именно крестьянин выступает краеугольным камнем общества. Сегодня в этом приятном уездном городе все еще стоят стены первой недолгой столицы империи Мин. По вечерам их освещают прожекторы, а толпы горожан прогуливаются по крепостному рву и по берегам покрытого цветками лотоса озера. Несмотря на свое краткое пребывание в зените славы в XIV в., Фэнъян, эта «земля летающего дракона и парящего феникса», всегда оставался синонимом бедности: говорили, что здесь «девять из десяти лет были голодными», а местных попрошаек, «разносивших бой своих цветочных барабанов[94] по всем четырем концам страны», знали повсюду. В романе Перл Бак «Благословенная земля», который вышел в 1931 г. и оказал решающее влияние на восприятие Китая американцами в период между мировыми войнами, изображен мир начала XX в. — мир классовой войны, сельского рабства, постоянно возвращающегося голода, массовых детоубийств, засилья милитаристов (Бак, дочь миссионеров, с 1917 г. жила в сельской глубинке провинции Аньхой). Как в 1930-х гг. писал «Уездный журнал», «многострадальный Фэнъян просто брошен на произвол судьбы».

Таким образом, в этих краях голод хорошо знали и всегда о нем помнили, и поэтому, когда в 1950–60-х гг., после краткого периода надежд на обновление Китая, оптимизм растаял, нищие скитальцы из Фэнъяна вновь взяли в руки цветочные барабаны и корзинки для подаяний.

Деревня Сяоган находится в двадцати километрах к западу от Фэнъяна, недалеко от реки Хуайхэ. Сегодня турист подъезжает к деревне по новому шоссе, проложенному через зеленые поля, окаймленные лесами. За холмами на юге проступают горные хребты. В этих местах жарко летом и влажно зимой; в начале XX в. окрестные деревни часто страдали от наводнений. Жизнь здесь всегда была трудной. В конце 1950-х гг. Мао Цзэдун решил сделать село коммунистическим в полном смысле слова, и то, что в результате произошло в Сяогане‹‹25››, через три года после смерти Мао Цзэдуна было задокументировано в докладе под скупым названием «Расследование системы ответственности домохозяйств производственной бригады Сяогана в коммуне Лиюань уезда Фэнъян». Это отчет о произошедших в деревне событиях, кульминацией которых стал 1978 год, когда крестьяне наотрез отказались продолжать работу в общинной системе (об этом будет рассказано здесь). Документ, подготовленный функционерами КПК и охватывающий историю деревни за предыдущие тридцать лет, раскрывает почти невероятную эпопею «великого голода» в одном отдельно взятом населенном пункте.

«Производственная бригада» — бывшая деревня — насчитывала 34 домохозяйства, всего 175 человек, с 30 головами крупного рогатого скота и 1100 му сельхозугодий (это означает, что у жителей села в совокупности было около ста гектаров земли). В середине 1950-х гг. каждая семья привлекала трех наемных рабочих и имела одно животное под плуг. Основной культурой был рис, за которым шли пшеница, сорго и бобы. В