либо побираться, либо работать. К тому времени «культурная революция» еще больше разрушила общинную солидарность. Неумеренное увлечение разоблачениями и обвинениями обернулось невспаханной землей, распространением нищеты, социальным и духовным расколом. Но даже в то время люди сохраняли определенное чувство благодарности к партии, словно она и не была причастна к их страданиям: ведь на протяжении 1966–1978 гг. они зависели от хлебных раздач и продовольственных талонов. Впрочем, это не мешало одному из членов коммуны размышлять в следующем духе:

Все мы люди полей, которые всю жизнь работали на земле. При виде столь долгого неурожая у нас закипает сердце. Нам стыдно, что мы не дали ни грамма зерна сверх плана, но при этом нам год за годом приходится есть пищу, предоставляемую государством. Мы знаем, как собрать больше зерна, но их «политический курс» не позволяет сделать это‹‹27››.

К концу 1960-х гг. ситуация в Аньхое и Китае в целом улучшилась, однако начавшаяся в то время «культурная революция» вернула ощущение кризиса. Согласно архивным данным местной администрации, с весны по зиму 1967 г. более 18 тысяч человек покинули уезд Фэнъян и направились в основном на юг, в Нанкин, рассчитывая найти работу или пристроиться побирушкой. Родные места оставили более трети сельских жителей Аньхоя. Даже в 1970-х гг. голод по-прежнему оставался серьезной проблемой, и Фэнъян вновь прославился как «город цветочных барабанов». Его жители до сих пор помнят следующую песню:

Скажу вам слово о своем Фэнъяне: когда-то это место было чудным,

И не случайно именно у нас родился первый император Мин.

Но после тех прославленных времен здесь на столетья голод поселился,

По девять лет из каждого десятка ходили местные с пустыми животами.

Богатых семьи продавали землю, которая была у них в достатке,

А семьи бедных в пору лихолетья на торжище вели своих детей.

Что до меня, то, будучи бездетным и не имеющим ребенка на продажу,

Я принужден считать чужие двери, скитаясь со своим цветочным барабаном.

«Великая пролетарская культурная революция»

К началу 1960-х гг. навязывание китайскому народу коммунизма русского типа явно провалилось. Не отрицая выдающейся роли Мао Цзэдуна в гражданской войне и революции, группа реформаторов, включавшая будущего верховного лидера Дэн Сяопина, который сам был ветераном «Великого северного похода», теперь хотела низвести его роль до церемониальных функций председателя КПК, забрав экономическую политику себе. В 1961 г. Мао Цзэдун как лидер партии был отодвинут на второй план, а в начале 1962 г. новое руководство осудило «большой скачок», объявив его главной причиной «великого голода». Некоторые наиболее рестриктивные правила, регламентировавшие работу крестьянских коммун, были упразднены, а из Канады и Австралии для помощи голодающим были экстренно импортированы крупные партии зерна. Но Мао Цзэдун решил не сдаваться. В 1964 г., находясь на восьмом десятке, он восстановил контроль над партией и через два года начал то, что сам назвал «великой пролетарской культурной революцией».

Летом 1966 г. Мао Цзэдун мобилизовал миллионы молодых людей — «красных охранников» (хунвейбинов), — чтобы вновь воспламенить в стране революционный энтузиазм. Они выступали против любых авторитетов, будь то партийные руководители, преподаватели университетов и школ, интеллектуалы в целом. Причины этой акции до сих пор обсуждаются. По-видимому, Мао Цзэдун действительно испытывал тревогу по поводу того, что революция утратила свою поступательную энергию, что сама партия превратилась в новую привилегированную элиту, что либерально-буржуазные элементы продолжают препятствовать строительству социализма. Отчасти им двигало и чувство мести в отношении тех, кто выступил против «большого скачка» и отодвинул его в сторону в 1961 г. Кроме того, он был разочарован преданностью китайского народа традиционной культуре и привычным верованиям. Теперь он призвал молодежь развернуть борьбу против «четырех зол» в лице старых обычаев, старой культуры, старых привычек и старых идей — структур мышления, которые «отравляли умы народа на протяжении тысячелетий». Как мы видели, после 4 мая 1919 г. что-то подобное предлагали Лу Синь и Движение за новую культуру.

«Культурная революция»‹‹28›› принесла китайскому народу новые несчастья: ведь целенаправленное разрушение национального прошлого означало разрыв глубочайшей эмоциональной привязанности к тому, что составляет саму суть китайского характера. Под запрет попали традиционные праздники, а также ключевые ритуалы, издавна сопровождавшие рождение ребенка, вступление в брак и смерть. Уничтожение семейных алтарей, фамильных родословных, посвященных предкам табличек было призвано разрушить духовное единение с предыдущими поколениями. По словам стороннего наблюдателя, это было время, когда китайский народ «лишился тепла собственного дома». Сотни тысяч людей погибли от пыток и жестоких истязаний в ходе инсценированных судебных процессов и бессудных казней, совершенных хунвейбинами и подстрекаемой ими толпой. Практически все храмы, мечети и церкви были закрыты и осквернены. В отвратительной символической атаке на ненавистное «феодальное» прошлое гробница императора Мин, расположенная недалеко от Пекина, была вскрыта, а его останки вместе с останками его главных жен были вытащены, прокляты и сожжены. В родном городе Конфуция Цюйфу местные жители спасли некоторые архитектурные ценности, заколотив их досками и разрисовав маоистскими лозунгами. Тем не менее семейное кладбище Конфуция было разгромлено, а некоторые захороненные там тела были выкопаны — правда, когда хунвейбины вскрыли могилу самого Учителя, она оказалась пустой. Религия была запрещена: к 1971 г., как сообщал один посетивший страну иностранец‹‹29››, можно было проехать по всему восточному Китаю и не увидеть никаких признаков религиозной жизни в какой бы то ни было форме.

В сегодняшнем Китае говорить о «культурной революции» по-прежнему непросто. Хотя в наше время существуют веб-сайты, на которых жертвы и притеснители могут общаться друг с другом, обсуждая то, что они делали во время «культурной революции», тема остается очень спорной и крайне болезненной. У каждой китайской семьи свои воспоминания о тех временах. В Дунтае недалеко от Янчжоу семья Бао (с этими выходцами из Танъюэ, что в провинции Аньхой, мы познакомились здесь), ожидавшая вторжения хунвейбинов в свой город, столкнулась с повергающим в дрожь выбором. Люди, чьи предки были добросовестными деревенскими старостами при Мин и щедрыми торговцами солью при Цин, теперь должны были либо расстаться с бережно хранимыми на протяжении веков документами, картинами и каллиграфией, либо принять жестокое наказание за попытку их спрятать. Во время восстания тайпинов члены семейства уже рисковали жизнями, чтобы спасти великолепную картину XVIII в. с изображением предков (см. главу 16), и теперь им приходилось пройти через это снова. Рассказывает Бао Сюньшэн:

Вечером пришла бабушка. «Хунвейбины близко, — сказала она. — Пойдемте со мной!» Мы обернули картину ксилографическим