лежат оторванные головы и конечности разбитых статуй. Все, что осталось, — несколько бесценных фотографий, сделанных в 1939 г., и тибетские описи XX в., «запечатлевшие в букве все, что здесь было, — чтобы помочь грядущим эпохам приблизиться к просветлению». Опись из величайшего монастыря «Западного царства», выполненная в 1870 г., звучит жутким пророчеством: «Времена сейчас дурные. Рано или поздно изображения, сосуды и ценности, большие и малые, будут отняты. С тех пор возможности их вернуть не будет. Неминуемо выйдет так, что однажды в будущем ничего добродетельного не останется ни снаружи, ни внутри монастыря, вообще нигде, и он уподобится пустому раю…»‹‹36››

Культ Мао

Разрушение традиционной китайской культуры, охватившее территории от Тибета до Харбина, от Синьцзяна до Шанхая и от Цюйфу, где родился Конфуций, до храма Восточного пика в Пекине, привело к почти неизмеримым потерям культурного наследия. Это коснулось как всего мира, так и самого Китая — самой долгоживущей непрерывной цивилизации на планете. И всем этим двигала личность одного человека — самого Мао Цзэдуна, поставленного в центр культа, который в некоторых аспектах напоминает культ мудрецов-императоров прошлого. Летом 1967 г., в безумии первой волны «культурной революции», Пекинское радио‹‹37›› высказывалось так:

Все реки текут в море, и каждое красное сердце обращается к солнцу. О председатель Мао, председатель Мао, горы высокие, но не такие высокие, как синее небо. Реки глубокие, но не такие глубокие, как океан. Фонари яркие, но не такие яркие, как солнце и луна. Твоя доброта выше неба, глубже океана и ярче солнца и луны. Можно сосчитать звезды на самых высоких небесах, но невозможно сосчитать твои деяния на благо людей.

История Китая знает много прецедентов подобной риторики: от императрицы У, принявшей мужской титул «всемогущего владыки» в VII в., до обрядовых споров периода Мин, когда император Цзяцзин объявил, что «никто, кроме Сына Неба, не имеет права обсуждать государственные обряды… Измерить его [Путь] в согласии с Небесным первоначалом и человеческим сердцем, установить его в согласии со справедливостью, точностью, благожелательностью и праведностью — это может сделать исключительно император».

Такова глубокая преемственность политических идей, составляющих сердцевину китайской традиции. Если говорить в самом общем виде, то император обладает наивысшей прерогативой «определять природу Небесного первоначала, человеческого сердца, центральности, правильности, благожелательности, праведности». Таким образом, верховная власть выступает и верховным идеологическим авторитетом. После смерти Мао его преемник Хуа Гофэн провозгласил принцип «двух абсолютов»: «Абсолютно все, что указал Мао Цзэдун; абсолютно все, чему учил Мао Цзэдун». Чем не тот же древний культ мудреца-монарха, поставленный на службу марксистско-ленинскому государству?

Если взглянуть на Мао Цзэдуна в этом свете, мы увидим, что в его способности привлекать к себе людей было несколько граней. Заработанная им репутация революционера говорила сама за себя. Его утопические мечты, перекликавшиеся с древними течениями китайской мысли, поначалу пользовались огромной популярностью среди низших классов, которые в Китае всегда страдали от угнетения. Он пришел к власти после длительного периода «национального унижения» и распада модерных государственных структур, поэтому сильная рука воспринималась в качестве очень желательной. Учитывая сказанное, можно понять, почему современники восхищались Мао Цзэдуном. Но для нынешних историков очевидно, что традиционная фигура мудреца-правителя подразумевала не просто восхищение им: она требовала всеобъемлющей политической структуры, способной контролировать жизнь людей от колыбели до могилы. Это естественным образом вело к единоличной диктатуре, которая, по словам одного китайского историка‹‹38››, пережившего «культурную революцию», оказалась «страшной»: в задаваемых ею рамках террор пронизывал все общество, подавляя способность всей нации мыслить, и в итоге «попытка сотворить земную утопию, опираясь на эту диктаторскую власть, обернулась разрушительными последствиями».

При «великом кормчем» маоистский Китай направлялся суровым и скрытным разумом КПК (на первых порах с помощью русских советников), которая стремилась регулировать каждый аспект жизни людей. По прошествии семидесяти лет стали ясны некоторые особенности ее правления, проявлявшиеся уже в 1950-х гг. Хотя партия утверждала, что освободила народ от «феодализма» и всех его зол, после 1949 г. новый режим, как вскоре выяснилось, воспроизвел многие очевидно репрессивные черты имперского деспотизма: централизованную бюрократию, закосневшую и самовоспроизводящуюся элиту, идеологический конформизм и контроль над историей, коррупцию и кумовство.

Тем не менее было бы большой — и к тому же западноцентричной — ошибкой рассматривать всю историю китайской цивилизации как развертывание нарратива тоталитарного угнетения. Подобные обобщения не отражают реальности, которая представлена на страницах этой книги. Как мы убедились, у эпохи Мао Цзэдуна были свои реальные достижения. Сплочение Китая под единым правлением после долгого периода разобщенности занимает центральное место в наследии Мао Цзэдуна. Большие успехи были достигнуты в общественном здравоохранении, образовании, распространении грамотности. Значительно повысился общественный статус женщин, на чем Мао Цзэдун настаивал с самого начала своей карьеры. Все это, несомненно, помогло сформировать облик сегодняшней страны. Таким образом, мы имеем дело с грандиозным парадоксом: с одной стороны, благодаря Мао Цзэдуну состоялось освобождение китайского народа, ставшее одним из величайших событий в истории, а с другой стороны, он стал виновником трагедии невероятных масштабов. При этом руководителе Китай познал величайшие бедствия: «великий голод», «культурную революцию», убийственную войну с природой во имя материального прогресса. Окончательный итог его правления до сих пор не подведен; возможно, об этом еще слишком рано говорить. Верный партиец Чэнь Юнь кратко сформулировал промежуточный вердикт: «Если бы Мао умер в 1956 г., он стал бы бессмертным, а если бы он умер в 1966 г., то также остался бы великим человеком, но с некоторыми недостатками. Но он умер в 1976 г. Увы, что тут можно сказать?»‹‹39››

В великой «Книге перемен»‹‹40››, чьи истоки восходят к гадальным костям бронзового века, имеется гексаграмма с названием «Революция». В комментарии к ней сказано следующее:

В революции следует избегать двух вещей: нельзя поступать с чрезмерной поспешностью и не стоит проявлять чрезмерную жестокость. Революция должна соответствовать высшей истине. Революция, не основанная на внутренней истине, потерпит неудачу, поскольку в конце концов люди поддержат только то, что они считают справедливым в своих сердцах.

Глава 19. Подъем нового Китая

К концу 1970-х гг. китайский народ был изнурен и измучен тридцатью годами коммунистического правления с его экономическим фиаско, экологической катастрофой, классовой войной и опустошительным голодом. Но в 1979 г. новый лидер страны Дэн Сяопин, отвернувшись от коммунизма, провозгласил политику «реформ и открытости». Так начались беспрецедентные экономические и социальные преобразования. За последние сорок лет мы стали