шелк. Узоры были непохожи ни на что, виденное Леоном ранее: изображения мускулистых мужчин, облаченных в красное, синее и белое, замерших в боевых позах, один из них – с оскаленными зубами и зеленой кожей.

Однако сам юноша не обладал телосложением солдата. И не походил на крестьянского отпрыска: его руки были гладкими и без единой мозоли. Зубы – белыми. У молодых женщин тоже руки не знали тяжелого труда, а их ногти украшали крошечные мерцающие узоры. Неужели они знатного рода?

– Не похожи они на пилигримов, – произнес Леон.

Мика кивнул, приподняв брови.

– Пилигримы, как правило, одеты.

– Я думал, их было больше, – Леон окинул взглядом лица пилигримов. Выражения их лиц варьировались от недоумения до страха.

– Нескольким удалось бежать, – сказал Мика своим глубоким басом, указывая на деревья вниз по склону. – Некоторых увели люди Олега, обратно к реке Намен.

Леон внимательно вглядывался в лицо Мики, тот был выдающимся солдатом, разведчиком и стратегом. Когда Мика начинал беспокоиться, Леон тоже испытывал волнение.

– Как это объяснить? – произнес Мика своим обычным спокойным голосом, обводя взглядом собравшихся.

Это было не высокомерное требование, а скорее приглашение к размышлениям. Он присел на корточки и осторожно повернул лицо средней девушки. Черные волосы, стянутые блестящей лентой, раскосые глаза и светло-коричневая кожа народа из далеких юго-восточных земель.

– Может, они были рабами? – предположил Эдвин, проводя испачканными в грязи пальцами по своим длинным волосам.

Его обычно румяные щеки побледнели, как молоко. Он осознавал всю странность этого места и проблему, которая лежала у их ног. Эдвин родился в Модехе, деревне к югу от Эдина, и проходил обучение вместе с Леоном и Микой, когда те были мальчишками. Он был рассудительным юношей, которого настораживали чудеса или то, что он называл «дьявольской чепухой».

Мика скрестил руки, его бицепсы покрывала чужая кровь, и ответил без тени иронии:

– Хорошо накормленные, чистые, с белыми зубами и гладкой, чистой кожей?

– Рабы для плотских утех? – нахмурившись, произнес Эдвин.

– Олег Мясник выкалывает левый глаз всем своим рабам, – напомнил Мика. – Даже если бы он благоволил этим и проявил несвойственную ему милость, оставив их неизувеченными, стал бы он везти своих рабов через границу просто для того, чтобы искупаться с ними в священных водах Эдина?

– Мясник боится наших святых мест, – возразил Леон и задумался, пытаясь найти крупицы смысла в этой загадке.

– Возможно, это было актом осквернения, – предположил Табор, османец с широкими сутулыми плечами. – Олег осквернял храмы. Устраивал оргии в разграбленных церквях и превращал в пепел рощи друидов. В этом и состояла суть предсказания, не так ли? Пилигримы, приговоренные к осквернению?

Прежде чем они смогли продолжить разговор, позади них раздался громкий крик. Они обернулись и увидели Окина, который стоял над пленницей, привязанной к дереву, и отчаянно махал им рукой. Женщина из клана что-то яростно говорила на северном наречии.

Леон немного понимал этот язык, но Табор говорил на нем гораздо лучше. Он посмотрел на мужчину, но не успел попросить; османец сделал несколько шагов вперед.

Они подошли к дереву, и Леон отпустил взволнованного Окина, чтобы тот вернулся к своим обязанностям. Женщина сидела, широко расставив ноги, в штанах и жилете из звериных шкур. Ее шея была покрыта татуировками, а одна сторона головы выбрита наголо. С другой свисали белокурые косы, в которые были вплетены маленькие косточки и желтые нити. Она оскалилась и разразилась новой тирадой.

Табор хмурился, слушая ее.

– Она говорит, что мы чертовы глупцы, которые вмешиваются в то, что нас не касается.

– Если это происходит на нашей земле, это касается нас, – пробормотал Леон.

– Они были нашими, – перевел Табор. – Дар… Кья́лки?

– Кьялка? – вслух удивился Леон. – Что это значит? Зубы?

– Рот? – Табор почесал бороду. – Может, челюсть?

– Говори прямо, ведьма! – Леон присел рядом с ней на корточки, оставаясь вне досягаемости ее ног.

Она оскалила зубы, изливая поток кипящей ненависти.

– Кьялка голодна, – продолжал переводить Табор. – Она послала нас собрать жатву ее… тарелки, я думаю. Семь. Она говорит о числе семь. Семь, чтобы… умиротворить или успокоить. Семь, чтобы… исцелить. Семь, чтобы посеять. Семь, чтобы… разорвать, разодрать?

Семь? Леон взглянул на убитых у входа в пещеру. Их было трое. Сколько же было уведено в плен? И скольким удалось сбежать?

– Теперь, когда вы вмешались, – перевел Табор, – Олег не успокоится. Он найдет их. Его разведчики не будут знать отдыха, пока не отыщут их. Он… будет рыскать по этим землям… И не пощадит тех, кто встанет у него на пути.

Женщина закончила свою речь, оскалив зубы. Табор отступил и скрестил свои мощные руки на груди.

– Кьялка голодна.

– Боже, спаси нас, – пробормотал Леон, перекрестившись. – Олег хочет накормить этими людьми чью-то голодную пасть?

Подошел Мика, который слышал бо́льшую часть разговора.

– Я соберу поисковый отряд.

Леон выпрямился и сжал предплечье друга.

– Позволь мне. Это моя вина.

Мика нахмурился.

– Я получил такой же приказ Совета, как и ты.

Леон понизил голос, стыдясь, что Табор может услышать его признание.

– Я позволил своей неприязни к Шрайберу повлиять на мое отношение к этому приказу.

– Никто из нас не ожидал встретить Мясника с Севера, – Мика положил ладонь на плечо Леона. – Мы возьмем с собой дюжину человек. Они не могли далеко уйти.

Глава 7

Громкий треск вырвал Ану из беспокойного сна. Вспышка света, и пламя их костра взметнулось, когда в огонь подбросили свежее полено. Она резко повернула голову, и шея хрустнула. Олли сидел на том же месте, где он был последней «ложкой» в цепочке. В свете огня его смуглое лицо казалось бледным и осунувшимся.

– Я переживал, что костер может потухнуть, – прошептал он.

Он не спал. Невероятно, но остальные спали.

Удивительно, но и Ана тоже спала. Усталость и выброс адреналина, должно быть, сделали свое дело.

– У меня перестало закладывать уши, – сказал он, и она уставилась на него, прислушиваясь.

У нее тоже.

– Что это значит?

– Что если у нас и галлюцинации, то по крайней мере они у нас общие?

Она посмотрела на деревья, нависающие над уступом, но небо над кронами было непроницаемо черным. За просветами между деревьями, за долиной, простиралась темнота.

– Как долго мы проспали?

Олли пожал плечами и достал из кармана телефон. Экран загорелся. 18:11. Как раз время ужина дома? Эта мысль снова смешала в голове все мысли.

– Как прием?

Он не засмеялся. Те, кто не оставил телефоны в пещерах, проверяли связь в разных точках при бегстве в лесу. Ни одной полоски. Нет сети. Но никаких помех, с которыми они