пришелся точно в переносицу, и лицо мужчины вспыхнуло багровым, когда кости с влажным треском разошлись в стороны. Он рухнул на колени, задыхаясь от шока, но дети не дали ему даже секунды, чтобы осознать происходящее. Васька, раззадоренный видом крови, с диким визгом прыгнул мужчине на спину, вцепившись зубами в массивную мышцу трапеции. Он не просто кусал — он рвал плоть с остервенением голодного пса, вырывая длинный, слизистый лоскут кожи, который с противным хлюпаньем остался у него в зубах.

 

— Глядите, какая у него кожа толстая, как у кабана! — закричал Колька, с циничным восторгом наваливаясь на мужчину сбоку.

 

Он схватил мужчину за ухо и, набравшись сил, с резким рывком дернул его в сторону, стараясь оторвать его вместе с частью черепа. Мужчина издал гортанный, булькающий звук, но Лена уже была рядом. Она с животной жадностью вгрызлась ему в бедро, прокусывая плотную ткань брюк и впиваясь в мягкое мясо. Она чавкала с закрытыми глазами, наслаждаясь тем, как сырая плоть сопротивляется ее маленьким зубам, и с восторгом выплевывала куски ткани, перемешанные с кровью.

 

Сашка стоял над ними, скрестив руки на груди. Его взгляд стал еще холоднее. Ему наскучила простая расправа; он хотел увидеть, как устроены эти «кабаны» изнутри. Заметив на столе массивный кухонный нож с зазубренным лезвием, он медленно подошел к одному из подростков, который забился за диван, сжавшись в комок. Мальчик, дрожа всем телом, пытался закрыть лицо руками.

 

Сашка взял нож, чувствуя, как тяжесть металла приятно холодит ладонь. Он не стал сразу резать; вместо этого он медленно провел зазубренным лезвием по щеке подростка, оставляя за собой тонкую, алеющую полосу. Мальчик всхлипнул, и этот звук, похожий на писк раздавленного мышонка, вызвал у детей приступ неистового смеха.

 

— Ты чего плачешь? — с притворным сочувствием спросил Сашка, хотя его глаза оставались мертвыми. — Мы же просто играем. Смотри, какая у нас интересная игра!

 

С этими словами он резко, с циничной силой, вогнал нож в плечо подростка, пригвоздив его к обивке старого дивана. Мальчик закричал, но крик оборвался, когда Васька, задыхаясь от азарта, прыгнул ему на лицо. Васька не стал использовать нож — он предпочитал свои зубы. С животным хлюпаньем он вгрызся в губу и щеку парня, стараясь вырвать кусок плоти вместе с кожей. Он жевал медленно, с каким-то извращенным удовольствием, чувствуя, как во рту смешиваются соль слез и металлический привкус свежей крови.

 

Колька и Лена, увидев успех Васьки, набросились на оставшихся взрослых. Они больше не действовали как дети — они действовали как стая, в которой каждый стремился доказать свою жестокость. Лена, с диким визгом, вцепилась в живот женщины, которая пыталась отползти к выходу. Она не просто кусала; она буквально выгрызала куски из мягких тканей живота, с хлюпающим звуком вырывая лоскуты кожи. Женщина забилась в конвульсиях, ее пальцы судорожно скребли по паркету, оставляя кровавые разводы.

 

Колька тем временем занялся вторым подростком. Он схватил его за руку и, с циничной жестокостью, начал вбивать пальцы парня в щели между досками пола, используя в качестве молотка тяжелую чугунную сковороду, найденную на кухне. Каждый удар сопровождался сухим хрустом костей, и Колька с восторженным воплем закричал: «Смотрите, как он ломается! Как сухарик!»

 

Сашка с холодным любопытством наблюдал за тем, как Колька методично превращает кисть подростка в кровавое месиво. Ему стало скучно смотреть на однообразный хруст костей, и он перевёл взгляд на массивный дубовый стол, на котором всё еще стоял сервированный ужин — застывшие блюда, которые теперь казались нелепыми декорациями в этом мясном цеху. Сашка медленно подошел к пригвожденному к дивану мальчику, который уже не кричал, а лишь хрипло сипел, глядя на своих убийц остекленевшими глазами.

 

— А что, если мы сделаем из него картину? — вдруг предложил Сашка, и в его голосе прозвучала почти нежная, детская восторженность.

 

Он схватил зазубренный нож и с резким, влажным звуком вогнал его в пах подростка, проворачивая лезвие с циничной медлительностью. Мальчик выгнулся дугой, издав звук, похожий на всхлип утопающего. Лена, увидев этот маневр, с визгом отделилась от живота женщины и прыгнула к Сашке. Она с животным азартом вцепилась зубами в открывшуюся рану, буквально вырывая кусок плоти вместе с лоскутом кожи. Она чавкала, зажмурив глаза, чувствуя, как горячая, пульсирующая кровь заливает ей подбородок и стекает по шее, пачкая белую майку.

 

Васька, не желая оставаться в стороне, решил добавить «красок». Он схватил лежащего рядом мужчину-хозяина за волосы, с силой дернув его голову назад, и с диким оскалом вгрызся ему в открытый рот. Он не просто кусал — он пытался вырвать язык, вгрызаясь глубоко в горло. Раздался глухой, булькающий звук, и Васька с торжествующим воплем отпрянул, выплевывая на пол обрывок розовой слизистой ткани, перемешанной с сгустками крови.

 

— Смотрите, он теперь не может говорить! — закричал Колька, в очередной раз обрушивая сковороду на раздробленные пальцы подростка, заставляя того в последний раз вздрогнуть всем телом.

 

— А теперь давайте-ка проверим, что у них в животах, как в подарочных пакетах! — выкрикнул Сашка, и его голос, пронзительно-детский, эхом разнесся по затихшему дому.

 

Дети с восторженным визгом набросились на тела, которые еще минуту назад были людьми. Колька, задыхаясь от азарта, припал к животу мужчины-хозяина. Он не стал использовать нож — он вцепился зубами в пупок, с диким хлюпаньем прокусывая кожу и мышцы. С влажным звуком плоть поддалась, и Колька, зажмурив глаза от восторга, начал вытягивать из открывшейся раны розовые, скользкие петли кишечника, словно доставая из мешка разноцветные ленты. Он с циничным удовольствием начал пережевывать их, пробуя на вкус разницу между слизью и кровью, причмокивая губами в такт своему безумному смеху.

 

Лена тем временем обнаружила женщину, которая всё еще пыталась, дергаясь в предсмертных судорогах, отползти к двери. Девочка с животной прытью навалилась на неё сверху, придавив своим маленьким телом. С диким оскалом Лена вгрызлась в её шею, не просто кусая, а буквально выгрызая кусок плоти вместе с кожей. Она чавкала с жадностью голодного щенка, чувствуя, как горячая кровь пульсирует ей в рот, а затем, с резким рывком, оторвала лоскут кожи и, с гордым видом, прилепила его себе на лоб, словно окровавленную повязку.

 

— Смотрите, я теперь раненая в бою! — завизжала она, прыгая вокруг тел.

 

— А я — главный врач! — взвизгнул Колька,