вылетала розовая пена, смешанная с остатками её желчи и старых лекарств. Лена, не желая оставаться в стороне, схватила тяжелую медную кастрюлю с каким-то отваром и с размаху обрушила её на грудную клетку старухи. Послышался сухой, отчетливый треск ломающихся ребер, и из горла женщины вырвался последний, клокочущий хрип, который дети приняли за смешную шутку.

 

— Глядите, она как старая кукла разваливается! — завизжал Колька, хватая старуху за ноги и с силой дергая их в разные стороны.

 

Они начали соревноваться в том, кто сможет оставить на теле этой «сухой воблы» самую уродливую метку. Сашка, чьи глаза теперь горели холодным, почти исследовательским интересом, взял скальпель и начал методично, слой за слоем, вскрывать кожу на её бедрах, обнаруживая пористые, серые кости. Он с циничным любопытством вгрызся в открывшуюся плоть, пробуя на вкус старую, безвкусную мышцу, и с брезгливым видом выплюнул её, осознав, что пожилые люди на вкус напоминают сырую кожу старого ботинка.

 

Когда тело старухи превратилось в бесформенное месиво из костей и тряпья, в доме воцарилась тишина, прерываемая только тяжелым дыханием детей. Они стояли посреди разгромленной комнаты, окруженные запахом крови и сухих трав. Их одежда теперь была настолько пропитана багрянцем, что казалась черной в неверном свете луны. Сашка медленно обвел взглядом комнату и заметил в углу старое зеркало в массивной раме. Он подошел к нему и увидел свое отражение: маленькое, окровавленное лицо с безумным оскалом и глаза, в которых больше не осталось ничего человеческого.

 

— Смотрите, какие мы красивые! — закричала Лена, прислонившись лбом к холодному стеклу зеркала. Она с упоением рассматривала свою щеку, по которой стекала густая, уже начавшая сворачиваться струйкой кровь старухи. — Мы как настоящие воины из книжек, только всё по-настоящему!

 

Сашка не ответил. Он смотрел на своё отражение и чувствовал, как внутри него пульсирует странная, тёмная энергия. Ему больше не хватало простого убийства — это стало слишком привычным, почти рутинным действием. Ему хотелось масштаба. Он медленно повернулся к остальным, чьи лица в полумраке дома казались масками из красного воска.

 

— В центре деревни всё ещё горят окна в доме бывшего председателя, — тихо произнёс Сашка, и его голос теперь звучал с какой-то пугающей, взрослой хрипотцой. — Там, наверное, остались вещи, которые нам пригодятся. И, может быть, кто-то ещё забрел туда переждать ночь.

 

Они вышли из дома травницы, оставляя за собой растерзанные останки, которые теперь были неотличимы от груды старого тряпья. Ночная деревня дышала тишиной, но эта тишина была обманчивой — она была наполнена запахом железа и страха. Дети шли по дороге, перепрыгивая через лужи крови, которые оставались от их предыдущих «забав». Васька, засыпав рот кусками плоти старухи, продолжал чавкать с каким-то механическим упорством, пробуя на вкус разные части её иссохшего тела, словно дегустируя странное, невкусное блюдо.

 

Дом бывшего председателя теперь напоминал алтарь их кровавого культа. Внутри всё ещё пахло дорогим парфюмом проверяющего и старым деревом, но теперь к этому примешивался густой, тяжелый аромат разложения. Сашка медленно шел по коридору, волоча за собой скальпель, который с противным скрежетом резал линолеум. Он остановился перед массивным дубовым шкафом, где хранились документы и печати. С циничным смешком он вывалил всё содержимое на пол, но его внимание привлек не архив, а странный звук, доносившийся из подпола — приглушенный, надсадный всхлип.

 

— Глядите-ка, у нас тут кролик забился в нору! — заверещал Колька, с азартом раздвигая старые ковры, прикрывавшие люк в подвальное помещение.

 

Там, в тесноте и темноте, забившись в угол между бочками с соленьями, сидел молодой парень-помощник из сельсовета, который каким-то чудом выжил после первой атаки, но был тяжело ранен. Его лицо представляло собой кровавую маску, а одна рука была неестественно вывернута. Увидев приближающихся детей, он попытался отползти, но Васька, с животной быстротой, прыгнул сверху, прижимая его к сырому бетону. Не говоря ни слова, Васька вцепился зубами в открытую рану на плече парня, с хлюпаньем вырывая кусок живого мяса.

 

Лена, увидев, как парень забился в конвульсиях от невыносимой боли, решила добавить «красок». Она схватила тяжелую чугунную сковороду, оставленную на кухне, и с размаха обрушила её на его пальцы, методично раздавливая каждую фалангу с сухим, отчетливым хрустом.

— Один, два, три... считаем косточки! — приговаривала она, хихикая и глядя, как парень пытается закричать, но из его раздробленного горла вырывался лишь булькающий хрип.

 

Сашка присел на корточки, глядя сверху вниз на всхлипывающего парня. В его взгляде не было ни капли сочувствия — только холодный расчет хищника, который изучает, сколько еще жизни осталось в добыче. Он медленно вытянул из кармана скальпель, кончик которого всё еще был забит серыми ошметками плоти старухи-травницы.

 

— Считать косточки — это скучно, Лена, — протянул Сашка, и его голос прозвучал неестественно спокойно. — Давай проверим, как он будет петь, если мы превратим его в музыкальный инструмент.

 

Он резко вогнал лезвие скальпеля в пах парня, медленно и с циничным удовольствием проводя разрез вверх, к пупку. Помощник сельсовета выгнулся дугой, издав звук, напоминающий свист закипающего чайника. Колька, завороженно наблюдая за тем, как из раны вываливаются скользкие, розовые петли кишечника, с восторгом вскрикнул и, не дожидаясь команды, прыгнул вперед. Он вцепился зубами в обнажившуюся плоть бедра парня, с силой рванув кусок мышцы. Он жевал медленно, с каким-то почти эстетическим наслаждением, чувствуя, как теплая, соленая кровь смешивается со слюной.

 

— Слишком много жира, — прошамкал Колька, выплевывая кусок кожи. — Но мясо нежное, как масло.

 

Они оставили помощника сельсовета медленно вытекать на бетонный пол, превратив его в бесформенную груду мяса и обрывков одежды. Но теперь, когда в доме председателя не осталось ничего живого, а тишина в деревне стала почти осязаемой, Сашка почувствовал, как внутри него разрастается новая, еще более голодная пустота. Это был не голод в животе, а жажда видеть, как ломается что-то более значимое, чем просто одинокие люди.

 

— А где все остальные? — спросил Васька, слизывая с пальцев липкую, темную жижу. Он обвел взглядом пустую комнату, и в его глазах вспыхнул недобрый, лихорадочный огонек. — Мы же не всех перекусали. Там, на другом конце, у тракториста и в доме почтальонши еще должны быть кто-то.

 

Дети вывалились из дома на крыльцо, щурясь от лунного света. Воздух в деревне стал тяжелым, пропитанным металлическим привкусом крови, который теперь казался им