самым сладким ароматом на свете. Они больше не бежали, не прятались и не шептались. Они шли медленно, выстраиваясь в один широкий клин, как стая волков, которая уже не просто охотится, а зачищает территорию.

 

По дороге им встретился старый пес, который, почуяв запах смерти, начал жалобно скулить и пятиться назад. Колька, не сбавляя шага, с резким, коротким смешком прыгнул на собаку, вгрызаясь зубами в её мягкое брюхо. Он не просто убивал животное — он с циничным восторгом вырывал внутренности пса, чувствуя, как горячая кровь брызжет ему на подбородок. Лена присоединилась к нему, с хлюпающим звуком вгрызаясь в горло собаки, и они вдвоем начали рвать труп на части, соревнуясь, кто откусит самый крупный кусок печени.

 

— Слишком мало мяса в этой псине, — прохрипел Колька, выплевывая клочок шерсти, смешанный с желчью. — Нам нужно что-то покрупнее. Настоящее.

 

Сашка остановился, глядя в сторону конца улицы, где за густыми зарослями малинника виднелись крыши домов тракториста и нескольких одиноких хозяев. В лунном свете деревня казалась выбеленной, почти призрачной, если не считать черных, как масляные пятна, разводов крови на дороге. Он чувствовал, как в его маленьком теле вибрирует предвкушение. Теперь это не было игрой в войнушку; это была зачистка, где каждая новая жертва была лишь ступенью к какому-то высшему, негласному экстазу.

 

Они подошли к дому тракториста, который всегда славился своим вспыльчивым нравом и огромными, как бревна, руками. Теперь эта сила казалась Сашке смешной и бесполезной. Он увидел, как в окне задернулась занавеска — кто-то внутри всё-таки догадался запереть дверь и зажечь одну единственную свечу, надеясь, что тьма скроет его присутствие. Дети обступили дом молчаливой стеной. Васька, чьи пальцы стали липкими и темными, с циничным восторгом прижал ухо к стене, слушая, как внутри дрожит человек.

 

— Он там, — прошептал Васька, и по его лицу скользнула хищная улыбка. — Он боится. Слышите, как он дышит? Как загнанный кабан.

 

Сашка не стал стучать. Он просто кивнул Лене, и та, издав пронзительный, почти ультразвуковой визг, с разбега влетела в застекленную дверь, выбивая её с грохотом, который эхом разнесся по притихшей улице. Тракторист, массивный мужик с красным лицом и тяжелым взглядом, не успел даже вскрикнуть, как на него навалилась стая маленьких, разгневанных тел. Дети действовали с животной слаженностью: пока Колька и Васька вцепились в его массивные лодыжки, сдирая кожу вместе с кусками плоти, Лена с визгом вгрызлась ему в пах, с циничным восторгом разрывая плоть зубами.

 

Мужчина рухнул на пол, его огромные руки беспомощно заскребли по доскам, пытаясь оттолкнуть от себя этих окровавленных существ. Сашка медленно подошел к нему, глядя сверху вниз на конвульсии гиганта. Ему доставило особое удовольствие видеть, как этот «сильный человек» теперь напоминает перевернутого жука, чьи конечности бессмысленно дергаются в воздухе. Сашка присел рядом и, не спеша, вогнал скальпель в глазницу тракториста, чувствуя, как лезвие с влажным хлюпаньем проходит сквозь мягкие ткани.

 

— Глядите, у него в глазах как в лужицах! — закричал Васька, перебивая хрипы умирающего. Он с жадностью вцепился зубами в сочленение плеча и шеи, буквально вырывая кусок мышцы вместе с кожным лоскутом. Он чавкал громко и сосредоточенно, чувствуя, как густое, соленое мясо заполняет его рот. Остальные, подстегнутые этим зрелищем, набросились на тело, словно стая голодных псов. Они не просто убивали — они разбирали мужчину на части, соревнуясь в том, кто сможет вырвать самый крупный кусок плоти своими зубами.

 

Лена, захваченная азартом, вцепилась в его массивный живот, вгрызаясь в кожу с таким ожесточением, что из раны брызнула темная, почти черная кровь. Она зажмурилась от удовольствия, медленно пережевывая сырую, жилистую плоть, и с хлюпающим звуком выплюнула на пол кусок неперевариваемого жира. Колька в это время с циничным хохотом начал вбивать пальцы в открытую рану на груди, стараясь нащупать бьющееся сердце. Когда он наконец зацепил его, он с резким рывком выдернул какой-то сосуд, и фонтан горячей крови окатил его лицо, превратив его в жуткую, багряную маску.

 

— Смотрите, оно ещё дёргается! — завизжал Колька, размахивая вырванным куском сосуда, словно победным знаменем.

 

Они оставили тракториста в прихожей, превратив его массивное тело в бесформенную груду красного мяса, и начали обыскивать дом. В комнате, среди старых газет и запаха дешевого табака, они обнаружили тяжёлый чугунный утюг. Сашка, чьи глаза теперь блестели холодным, почти стеклянным блеском, взял его в руку. Ему больше не хватало простого резаного мяса; ему хотелось чувствовать, как сопротивляется сама материя человеческого тела, как оно меняет форму под давлением.

 

Выйдя на крыльцо, дети заметили в конце улицы силуэт. Это была старая баба Поля, которая, видимо, вышла на крыльцо, чтобы посмотреть, что за шум поднялся в доме тракториста. Она стояла в своем выцветшем платке, щурилась в темноте и прижимала к груди старую кошку. Она была слишком медленной, слишком хрупкой, и это только раззадорило детей.

 

— О, смотрите, бабушка пришла нас кормить! — с циничным смешком выкрикнула Лена, впрыгивая в пыль дороги.

 

Баба Поля не успела даже вскрикнуть, как стая маленьких теней накрыла её, словно внезапный летний ливень. Васька, ведомый животным азартом, первым вцепился в её костлявую лодыжку, сдирая кожу до самой кости одним резким рывком зубов. Старуха охнула, её кошка с шипением вырвалась из рук, но Колька, не дав животному сбежать, наступил на него тяжелым ботинком, с хрустом раздавив грудную клетку. Он даже не посмотрел на умирающее животное — его целью была плоть, которая еще теплилась жизнью.

 

Лена, чьи волосы слиплись от засохшей крови, с циничным восторгом вцепилась в шею бабы Поли. Она не просто кусала — она вгрызалась глубоко, стараясь вырвать кусок с сонным, дряблым мясом. Старуха пыталась что-то прохрипеть, её пальцы судорожно скребли по сухой земле, но дети облепили её, как рой голодных насекомых. Они воспринимали её тело не как человеческое, а как ветхий, дряхлый плод, который так весело ломать и раздирать на части.

 

Сашка стоял чуть поодаль, чувствуя, как тяжелый чугунный утюг в его руке становится продолжением его воли. Он наблюдал за тем, как Васька с чавканьем вырывает кусок из её плеча, а Лена, захлебываясь в смехе, пытается выгрызть часть уха старухи. Это было похоже на пир, где главным блюдом была не еда, а само ощущение абсолютного, неконтролируемого доминирования.

 

— Слишком сухая, как старая вобла! — выкрикнул Колька, выплевывая