— Вобла так вобла, а вот этот утюг — настоящая печать! — выкрикнул Сашка, и с размаху обрушил тяжелый чугун на лицо бабы Поли.

Раздался глухой, влажный хруст, и голова старухи вжалась в сухую землю, превратившись в бесформенную массу из костей и лоскутов кожи. Дети замерли на мгновение, завороженно глядя, как из-под края чугунного дна медленно вытекает густая, темная жижа. Этот звук — звук окончательного разрушения — вызвал у них новый приступ неистового, почти экстатического смеха. Они начали прыгать вокруг трупа, как языческие жрецы, выкрикивая циничные шутки о том, что теперь бабушка «наконец-то замолчала».

Лена, чьи пальцы были по локоть в крови, вдруг заметила в окне соседнего дома слабый отблеск света. Кто-то там, за занавесками, наблюдал за ними, и этот человек, судя по прерывистому дыханию, которое доносилось даже до улицы, был парализован ужасом. Дети переглянулись. Охотничий азарт вспыхнул с новой силой; они чувствовали себя не просто убийцами, а хозяевами этой земли, где каждый живой звук был лишь сигналом к началу новой, еще более жестокой игры.

— Глядите, там кто-то играет в прятки! — провизжал Колька, слизывая с губы сгусток крови бабы Поли. — Давайте найдем его и накажем за то, что он не позвал нас играть!

Они двинулись к дому с зашторенным окном, не спеша, наслаждаясь каждым своим шагом по раскаленной, пропитанной железом земле. Это был дом старого часовщика, человека тихого и замкнутого, который годами не выходил за пределы своего забора. Для детей он был идеальной целью: одинокий, слабый и, как они чувствовали, до смерти напуганный. Сашка шел впереди, сжимая в руке тяжелый чугунный утюг, который теперь стал его скипетром в этом королевстве плоти и криков.

— Прячься-прячься, мы всё равно найдем! — запела Лена тонким, почти ангельским голосом, который в сочетании с ее окровавленным лицом выглядел особенно жутко.

Они ворвались в дом без стука, выбив дверь одним мощным толчком. Внутри пахло старой пылью и машинным маслом. Часовщик, сжавшись в комок под массивным дубовым столом, пытался забиться в самый угол, прикрывая лицо трясущимися руками. Васька, не теряя времени, с диким визгом прыгнул на мужчину, вцепляясь зубами в его колено. Он не просто кусал — он с циничным остервенением рвал плоть, выдирая куски кожи вместе с обрывками брюк. Часовщик закричал, но этот крик был мгновенно заглушен Колькой, который, с разбегу запрыгнув мужчине на спину, вгрызся ему в шею, с хлюпающим звуком вырывая массивный кусок мышцы.

Лена с восторгом наблюдала за процессом, а затем, словно в азартном порыве, навалилась на живот жертвы. Она начала с жестоким любопытством «исследовать» его тело, вгрызаясь зубами в мягкие ткани живота, вырывая полоски кожи, как если бы это была дешевая ткань. Она чавкала громко, с наслаждением пережевывая сырое мясо, и в ее глазах светилось абсолютное, чистое торжество. Сашка же, медленно подходя к лицу мужчины, решил добавить в игру немного «инструментального» творчества.

Сашка заметил на рабочем столе часовщика набор тонких прецизионных отверток и маленькие железные щипцы для сборки механизмов. С циничным блеском в глазах он оттолкнул Лену от живота жертвы и, присев рядом с лицом мужчины, аккуратно, почти нежно, вставил один из острых зажимов в ноздрю часовщика. Он медленно сжал инструмент, чувствуя, как хрустит хрящ, и с наслаждением наблюдал, как из глаз мужчины брызнули слезы от невыносимой, концентрированной боли.

— Смотрите, он плачет! — закричал Колька, который в это время с животным остервенением вгрызался в локоть мужчины, пытаясь зубами добраться до сустава. — Сашка, сделай так, чтобы он запел!

Сашка не ответил. Он сосредоточенно начал «ремонтировать» лицо часовщика, используя инструменты как иглы для вышивания. Он с холодным любопытством вбивал стальные стержни в мягкие ткани щек и век, фиксируя кожу к поверхности стола. Часовщик пытался кричать, но его голос превратился в булькающий хрип, так как Васька, в порыве азарта, вцепился зубами в гортань, вырывая с влажным хлюпаньем кусок плоти вместе с обрывком трахеи. Дети вокруг него визжали от восторга, воспринимая эти звуки как музыку своей абсолютной власти.

Лена, которой стало скучно просто кусать живот, решила устроить «конкурс». Она схватила за край один из длинных, засаленных фартуков часовщика и, навалившись всем весом, начала с силой дергать его вверх, одновременно вгрызаясь зубами в пах мужчины. Она рвала плоть с таким ожесточением, что по комнате разнесся резкий запах мочи и крови. Колька, не желая отставать, вцепился зубами в большой палец ноги часовщика и, с сильным рывком назад, буквально вырвал ноготь с корнем, закричав от восторга: «Смотрите, какая длинная жила пошла!»

Сашка, наблюдая за этим хаосом, почувствовал, что инструменты часовщика слишком мелкие для его амбиций. Он поднялся, оставив зафиксированное к столу лицо жертвы, и медленно обвел взглядом комнату. Его внимание привлек массивный напольный механизм с тяжелым маятником, который все еще мерно тикал, отсчитывая секунды в этом морге. С циничным оскалом Сашка решил, что время для этой деревни должно остановиться. Он приказал детям перетащить обмякшее, истерзанное тело часовщика к маятнику.

Они волокли его по полу, оставляя за собой густой, слизистый след. Васька, который всё ещё сжимал в зубах кусок гортани, чавкал на ходу, разбрызгивая слюну и кровь на старые паркетные доски. Когда тело оказалось у часов, Сашка с холодным энтузиазмом приказал прижать руку мужчины к движущемуся маятнику. Сначала медленные удары тяжелого металла лишь сдирали кожу, но когда Сашка навалился сверху, прижимая запястье жертвы к механизму, раздался первый сочный хруст.

— Ой, смотри, как оно режет! Словно колбасу в магазине! — завизжала Лена, припадая к самой ране, чтобы слизать свежую, теплую кровь прямо с металла.

Они начали соревноваться, кто сможет засунуть в зазоры маятника больше плоти. Колька с диким хохотом заталкивал туда пальцы часовщика один за другим, наслаждаясь тем, как механизм с влажным хлюпаньем перемалыет суставы. Дети визжали, прыгали вокруг, воспринимая агонию мужчины как забавный аттракцион. Васька, в порыве экстаза, вцепился зубами в открывшуюся рану на руке, буквально вырывая кусок мышцы вместе с обрывками сухожилий, и с гордостью продемонстрировал его остальным, размахивая им, как окровавленным флагом.

5

Когда маятник наконец затих, зажевав в себе остатки кисти часовщика, в комнате воцарилась короткая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием детей. Они стояли в кругу, глядя на истерзанный труп, который теперь больше напоминал груду