облепили его, как стая голодных псов, нашедших свежую тушу. Колька с визгом вцепился в его массивный палец, с хлюпающим звуком вырывая ноготь с куском кожи, и начал с жадностью жевать его, чувствуя вкус соли и железа.

 

— В сарай его! Быстро! — скомандовал Сашка, глядя, как кузнец пытается отползти, оставляя за собой густой, багровый след на пыльной земле.

 

Они волокли его в сарай за ноги, и старик, чьи крики теперь превратились в клокочущий хрип, скреб ногтями землю, оставляя глубокие борозды. Когда они втащили его внутрь, запах раскаленного металла и старого сена смешался с едким ароматом свежей крови. Сашка с циничным восторгом оглядел помещение: с потолочных балок свисали массивные железные крюки, предназначенные для подвешивания тяжелых заготовок. В глазах мальчика вспыхнул недобрый, почти экстатический блеск. Он понял, что теперь игра переходит в стадию настоящей разделки.

 

— Васька, Колька, тащите его к крюку! — приказал Сашка.

 

Васька и Колька, попираясь от восторга и по колено в крови, схватили массивного кузнеца за руки и с хлюпаньем потащили его к центру сарая. Старик уже не кричал — его голос превратился в надрывный, свистящий хрип, из которого вырывались кровавые пузыри. Он пытался упереться пятками в земляной пол, но дети, подстегиваемые животным азартом, просто вгрызались ему в икры, заставляя тело дергаться в конвульсиях. С циничным хохотом они завалили его на спину, и Сашка, чьи глаза теперь напоминали две черные дыры, указал на самый большой, зазубренный железный крюк, свисающий с потолка.

 

— Поднимайте его! — скомандовал Сашка, и в его голосе прозвучала сталь, не свойственная ребенку.

 

Дети, действуя как слаженная стая, с трудом приподняли тяжелое тело кузнеца. Сашка, с холодным любопытством наблюдая за тем, как натянулась кожа на животе жертвы, схватил массивный крюк и с влажным, чавкающим звуком вогнал его глубоко в мягкие ткани бедра старика, буквально пришпилив его к железному подвесу. Кузнец выгнулся дугой, издав звук, похожий на разрываемую плотную ткань. Дети вокруг него завизжали от восторга, видя, как массивное тело теперь беспомощно болтается в воздухе, а из места проникновения крюка толчками выплескивается густая, темная кровь, заливая сандалии Кольки.

 

— Ой, смотрите, как он качается! Как качели! — завизжала Лена, в прыжке вцепляясь зубами в его exponerированную, дрожащую плоть живота.

 

Она не просто кусала — она вгрызалась с животным остервенением, вырывая с хлюпающим звуком рваные куски, пока кузнец в последний раз дернулся в конвульсиях. Сашка, глядя на это с холодным цинизмом, решил, что на этом кровавый пир в сарае должен быть завершен. Он чувствовал, как в груди нарастает странная, звенящая пустота. Деревня была выпотрошена. Не осталось ни одного живого голоса, который мог бы ответить на их зов, кроме их собственного, охрипшего от визга и смеха. Они достигли своего апогея — абсолютной власти над смертью, которая в итоге привела их к абсолютной тишине.

 

Они вышли из сарая, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Дети брели по улице, оставляя за собой липкие, багровые следы. Теперь они не бежали, не кричали и не соревновались в жестокости. Азарт сменился тяжелой, свинцовой апатией. Колька, чье лицо было заляпано сукровицей и кусками чужого мяса, вдруг остановился и посмотрел на свои руки. Его пальцы были склеены засохшей грязью и кровью, а в углу рта всё еще ощущался металлический привкус человеческой плоти. Он попытался сплюнуть, но из горла вырвался лишь сухой, надсадный кашель.

 

— Всё, — тихо сказал Сашка, остановившись посреди главной улицы. — Больше никого нет.

 

Они стояли в центре своего маленького, окровавленного королевства. Вокруг них лежали растерзанные останки людей, которые еще утром были их соседями, учителями и друзьями. Теперь же это были просто груды мяса, которые начали медленно раздуваться на жаре, источая тяжелый, сладковатый запах разложения. Дети переглянулись. В их глазах больше не было того хищного блеска — только странное, пустое недоумение. Они уничтожили всё, что могли, и теперь эта тишина давила на них сильнее, чем любой крик жертвы.

 

Лена попыталась запеть свою прежнюю песенку, но голос сорвался на хриплый всхлип. Она вдруг вспомнила, как кусала бабу Полю, и почувствовала, как внутри всё сжимается от внезапного, иррационального отвращения. Она посмотрела на Сашку, ожидая, что он отдаст новый приказ, что он укажет цель, но Сашка просто стоял, глядя в пустое небо. Его «скипетр» — тяжелый чугунный утюг — теперь казался ему просто куском холодного, бесполезного металла. Власть над смертью оказалась обманчивой: когда убивать больше некого, власть превращается в абсолютное одиночество.

 

Они решили вернуться к кладбищу, где всё началось. Это было почти инстинктивное движение — вернуться туда, где смерть была естественной и молчаливой. По дороге они проходили мимо открытых дверей домов, из которых вываливались внутренности их жертв, но дети даже не взглянули на них. Им больше не хотелось кусать, рвать или резать. Они чувствовали, как липкая кровь на их коже засыхает, стягивая кожу жесткой, грязной коркой, которая теперь казалась им не доспехами победителей, а клеймом, которое невозможно смыть.

 

Когда они достигли старых крестов, солнце окончательно скрылось за лесом, и деревню накрыли густые, синие сумерки. Дети уселись в круг на сухой траве, тяжело дыша и глядя друг на друга. Они были всё еще детьми — в своих рваных шортах и грязных сандалиях, — но внутри каждого из них что-то выгорело дотла. Сашка медленно поднял руку и вытер лицо краем рубашки, размазывая остатки крови по щекам.

 

— Завтра будет новый день, — прошептал он, и в этом шепоте не было ни надежды, ни радости.

 

— А кто придет? — спросил Колька, глядя на свои пустые, дрожащие ладони. — Мы же всех...

 

Они замолчали, осознав, что в этой тишине больше нет места для игры. Они создали мир, где не осталось никого, кроме них самих. Сашка посмотрел на своих товарищей и вдруг почувствовал, как в животе начинает ворочаться тошнота — не от съеденного мяса, а от осознания того, что эта пустота теперь станет их единственным домом.

 

Вдалеке, у въезда в деревню, послышался звук мотора. Это был редкий случай — кто-то из области решил заехать в этот глухой угол. Машина медленно катилась по главной улице, поднимая столбы пыли. Водитель, вероятно, удивлялся, почему в домах не горит свет и почему на дороге лежат странные, бесформенные кучи, которые