слои народа убедились в том, что эпоха Генеральных штатов, созванных с целью обновить королевство, должна быть эпохой полного и абсолютного изменения не только нынешних порядков, но и самих жизненных условий и имущественного положения». А уже 28 марта г-н де Караман уточнял: «Народу внушили, что король хочет добиться полного равенства, что он больше не желает ни сеньоров, ни епископов, ни сословий, ни десятины, ни сеньориальных обременений. Эти сбитые с толку люди считают, что они лишь пользуются своими правами и выполняют волю короля». 4 июля 1789 года, на другом конце королевства, бил тревогу наместник Плоэрмеля: «Брожение достигло такой степени, что угрозы, которые я слышал, вызывают у меня, как и у всех трезвомыслящих людей, опасения бунтов и ужасных последствий в результате сбора десятины… Все крестьяне наших окрестностей и моего округа готовятся к отказу отдавать снопы сборщикам десятины и открыто говорят о том, что в случае любого принудительного изъятия прольется кровь. Они не хотят слышать никаких объяснений под тем нелепым предлогом, что просьба об отмене десятины, включенная в наказы нашего сенешальства, была удовлетворена и соответствующее решение уже вступило в силу». Итак, обращение короля убедило крестьян, что тягостные обременения вскоре исчезнут, и они не видели смысла в том, чтобы продолжать их исполнять. В условиях противостояния привилегированным сословиям классовая солидарность уже формировалась с той же силой, что и после 14 июля. Во время бунта в Шату против сеньора одному слесарю задали вопрос, «принадлежал ли он к третьему сословию», и, когда он ответил отрицательно, желая, по всей видимости, избежать таким образом участия в беспорядках, ему ответили: «Ты говоришь, что не из третьего сословия? Мы тебе это покажем». Кроме того, выборы делегатов от приходов привели к появлению у крестьян своих лидеров, которые, побывав на собраниях округа, установили связи с революционно настроенными буржуа и поддерживали с ними контакт. Гордясь своей значимостью, особенно если они были молоды, они сыграли важную роль в деревенских восстаниях. К тому же, когда голод охватывал сельскую местность, один только факт объединения крестьян на выборных собраниях естественно создавал очаги волнений.

Весной 1789 года волнения, вызванные голодом, усилились восстаниями против сбора налогов и, главным образом, против привилегированных сословий. В этом плане показательны беспорядки в Провансе. Их первоначальной причиной стал голод: уже 14 марта жители Маноска осыпали оскорблениями и забросали камнями епископа Сенеза, обвинив его в поддержке спекулянтов. Но выборные собрания предоставили повод для новых волнений, и 23 марта Марсель и Тулон дали сигнал. В Марселе беспорядки были незначительными, зато в Тулоне вспыхнуло самое настоящее восстание, чему удивляться не приходилось: рабочие арсенала не получали жалованья уже два месяца. Из Тулона мятеж перекинулся на соседние населенные пункты: 24 марта на Сольес, 26 марта на Йер, а в Ла-Сене было разогнано выборное собрание. 25 марта волнения также охватили Экс – прямо у двери ассамблеи, когда первый консул, проявив недальновидность, спровоцировал собравшихся жителей категорическим отказом снизить цену на хлеб. 26 марта и в последующие дни беспорядки переместились с юга и запада в центр провинции – в Пенье, Сен-Максимен и Бриньоль, затем на север – в Баржоль, Салерн и Опс. Беспорядки также не обошли стороной Пертюи за рекой Дюранс. Волна докатилась до Рьеза, где бунтовщики напали на епископа в его дворце, и до Солейаса к востоку от Кастеллана. Буря была сильной, но короткой: в начале апреля прибыли войска, и паника ушла в другие места.

Люди повсюду искали зерно: разграблялись государственные зернохранилища, лавки торговцев, житницы монастырей и частных владельцев. Муниципалитетам пришлось снизить цену на хлеб и мясо, отменить ввозные сборы и крайне непопулярный налог на помол зерна. В ряде мест беспорядки приобрели политическую окраску: 21 марта в Марселе появились листовки, призывающие рабочих, которых не включили в состав выборных собраний, выйти на протест с воззванием: «Справедливость требует, чтобы наше мнение было услышано. Если у вас есть гордость и отвага, покажите их!». В Пенье после закрытия выборного собрания люди потребовали созвать новое, чтобы дать бунтовщикам возможность участвовать в голосовании, «хотя большинство составляли неимущие рабочие мыловаренных фабрик». Народ был недоволен властью: в Баржоле восставшие заставили консулов и судью стать «городскими слугами», заявив, что народ теперь сам решает свою судьбу и вершит правосудие. В Сен-Максимене назначили новых консулов и судебных чиновников, а в Экс-ан-Провансе угрозам подверглись члены местного парламента. Однако главным объектом народного гнева были привилегированные сословия. За исключением эпизода в Салерне, рядовые священники почти не пострадали – больше не повезло епископам и монастырям, и особенно сеньорам: в Баржоле потребовали от урсулинок выкуп, в Тулоне разграбили епископский дворец, епископа Рьеза заставили выдать ценные бумаги, разорили замки в Сольесе и Бессе, в Пертюи разрушили сеньориальные мельницы. Нотариусы и другие доверенные лица сеньоров повсюду вынуждены были отдавать архивы, возвращать незаконные штрафы, отказываться от всех прав своих господ. Многие дворяне бежали или стали жертвами насилия. 26 марта в Опсе был убит якобы пытавшийся оказать сопротивление г-н де Монферра. Когда буря улеглась, ввозные сборы и налог на помол зерна восстановили, но десятина и феодальные права окончательно ушли в прошлое. Уже 27 марта Караман сообщал: «Они отказываются платить десятину и сеньориальные повинности». 16 августа каноники аббатства Сен-Виктор в Марселе подтвердили, что крестьяне упорствовали в своей решимости: «С конца марта, когда произошло восстание, десятина и другие сеньориальные повинности считаются всего лишь добровольными обязательствами, от которых можно уклониться… Большинство пастухов отказались отдавать десятину с ягнят, и почти все крестьяне игнорируют обязанность использовать печь сеньоров, выпекая хлеб у себя дома». Наконец, восстание также приобрело собственно аграрную форму: люди снова стали свободно пасти скот, стада заполонили земли не только сеньоров, но и других собственников из числа буржуа и зажиточных крестьян. Восставшие хотели, чтобы их кормили, и часто требовали деньги, как, например, в Ла-Сене 27 марта: оставшись без работы, они заявили, что не могут прилагать столько усилий даром.

Невозможно ошибиться в характере этих беспорядков. Тэн называет их участников разбойниками. Такое слово вполне допустимо, но в том значении, которое тогда ему придавали: это были сбившиеся в толпы нарушители порядка, и не в том смысле, в каком его использует Тэн. Это не грабители с большой дороги и не беглые каторжники, а весь мелкий люд из городов и деревень, который, подгоняемый голодом и считавший, что действует в согласии с королем, обрушивается на Старый порядок.

Уже давно брожение шло своим ходом и в Дофине: еще 13 февраля председатель де Во сообщал Неккеру, что в различных кантонах отказываются платить феодальную ренту. Вероятно, дошедшие из Прованса слухи нашли там отклик, что и стало одной из причин восстания, вспыхнувшего 18 апреля к востоку от Гапа, в трех деревнях долины Аванс. Жители Авансона