доходила до того, что они хотели изгнать нас с наших постов и считали себя вправе назначать новых консулов, которые, естественно, были выходцами из той же среды, что и они». Гораздо более опасным было недовольство буржуазии, требовавшей реформы городской администрации и желавшей обновить ее через выборы, чтобы завладеть властью. Без ее поддержки плохо защищенная высшими властями муниципальная олигархия чувствовала себя в большой опасности. В Шатобриане ее даже сместило выборное собрание. Поэтому в разных уголках страны городская администрация пошла на уступки: 13 апреля в Отёне был создан продовольственный комитет, который будет сотрудничать с мэрией; постоянный комитет появился в июне в Ла-Ферте-Бернаре; в Тоннере король разрешил создать «политический совет» на выборной основе; правительство не без удивления получило из Сент-Андре-де-Вальборня, маленького городка в Севеннах, петицию с просьбой о создании «патриотического объединения», которое рассматривало бы судебные дела между местными жителями.

Разумеется, все эти принимаемые наобум меры предосторожности никого не успокоили – напротив, можно даже предположить, что они усилили беспокойство и на официальном уровне подтвердили те риски, о которых ранее люди только догадывались.

Когда собрание, армия или все население ожидают появления врага, редко бывает так, что его присутствие рано или поздно не будет кем-нибудь обнаружено. Первыми его замечают наиболее впечатлительные люди – особенно если они изолированы, или находятся на посту и чувствуют себя более уязвимыми, или им приходится нести слишком большую ответственность. Чтобы убедиться в присутствии врага, им достаточно увидеть подозрительного человека, столб пыли, даже просто услышать какой-нибудь шум, заметить отблеск или смутную тень. Более того, свою роль играет самовнушение, и им кажется, что они действительно что-то видят или слышат. Так паника охватывает целые армии – преимущественно по ночам. Так начались тревоги, ставшие причиной Великого страха. Но в таких условиях было бы весьма удивительно, если бы они ограничивались по времени только второй половиной июля, так как всеобщее беспокойство, которое породило эти индивидуальные страхи, нарастало постепенно в течение предыдущих месяцев. На самом деле ряд инцидентов, которые мы, к сожалению, не можем описать и в полной мере объяснить из-за отсутствия достаточно подробных документов, показывают, что локальные «страхи», или первые приступы паники, возникали еще с мая.

Парижский книготорговец Арди 12 мая 1789 года сделал в своем дневнике следующую запись: «В частных письмах из Монпелье сообщается, что г-н граф де Перигор, командующий в этом городе от имени короля, приказал всем, за исключением только священников и монахов, взяться за оружие для общей обороны из-за неприятной новости о прибытии многочисленных разбойников на двух кораблях возле порта в Сете и о намерении, которое они, казалось, высказывали, устроить пожар в этом порту». Этот эпизод, о котором у нас нет других упоминаний, по всей видимости, связан с беспорядками в Агде, и если прибытие разбойников по морю показалось правдоподобным, то, вероятно, это связано с воспоминаниями о берберских пиратах и их набегах, которые они продолжали совершать вдали, на Средиземном море.

В конце мая в Бокере распространился слух, что во время проведения ярмарки бродившие по провинции злоумышленники будут сколачивать банды, чтобы грабить торговцев: в этом можно усматривать последствие беспорядков в Провансе, которые проявились и на правом берегу Роны. Если верить историку из деревни Рибмон, то анархия в Пикардии, приводившая в ужас всех зажиточных людей в этом регионе, уже с конца июня вызывала очень характерную панику. Солдаты ворвались в аббатство Сен-Николя, заставили монахов принести им выпить, а затем стали скандалить. Одному из монахов удалось сбежать, и он поспешил в город, крича на улицах: «Вот они, эти разбойники!» Жители сразу же выбежали из домов, вооружившись дубинами, вилами или косами, бросились толпой к аббатству и вырвали монахов из рук солдат. В Лионе во время беспорядков 1 и 2 июля жители также поверили, что на них могут напасть разбойники, что легко объясняется тем, что крестьяне из близлежащих деревень, как писал Эмбер-Коломес, убежденные в отмене акциза, массово приехали в город: одни – чтобы привезти туда свое вино, другие – чтобы купить необходимые им продукты. Они участвовали в нападениях на заставы у городских ворот. Книготорговец Арди в своем дневнике 18 июля приводил выдержки из письма, написанного его жене одной ее родственницей, жительницей Лиона: «Все молодые люди города, всего около 3000 человек, взялись за оружие, чтобы не дать разбойникам войти в город и обеспечить безопасность жизни граждан». Он добавляет, что было около 300 убитых и раненых, «среди которых очень мало лионцев – почти все они были известными разбойниками, которых ранее пороли и клеймили…», «…уверяли, что их насчитывалось около 4000 или 5000, и они грабили соседние города». С такой манерой изложения фактов мы будем встречаться еще много раз после восстаний, последовавших за 14 июля: городские власти старались защитить репутацию своих сограждан, утверждая, что те не имеют никакого отношения к совершенным бесчинствам и что они сами стали жертвами бродячих разбойников. Они также оправдывали необходимость вооружения присутствием многочисленных злодеев в окрестностях, чтобы подстраховаться на тот случай, если дело примет плохой оборот и королевская власть потребует от них отчета. И в том и в другом случае они во многом способствовали тому, чтобы даже самые недоверчивые убедились, что разбойники – это не миф.

Вскоре страх охватил Бур[24], и 8 июля мэр и староста доложили на внеочередном заседании местного совета, что «тревога распространилась в нашем городе из-за новости, о которой нам стало известно накануне – из Савойского герцогства во Францию вторгся отряд бродяг численностью около 600 человек, подозреваемых в намерении двигаться в сторону Лиона; полное или частичное их присутствие несет в себе опасность и может сопровождаться преступными действиями». Возможно, известия из Лиона уже стали вызывать беспокойство жителей Бура, но первый инцидент, о котором у нас нет информации, должен был произойти на границе с Савойей, как это случится несколько недель спустя. Об этом мы можем судить на основании исследования страха в Дофине, которое проводил г-н Конар: он отмечает, что в этой провинции в июле также опасались нападения савойцев. В этом случае мы явно имеем дело с первым проявлением Великого страха: паника, вероятно, шла из района Пон-де-Бовуазена (Савойя) и распространилась через Дофине и Бюже́ до Бура, откуда она, предположительно, достигла Треву, жители которого в июле организовали охрану и стали закрывать городские ворота. Очень важный факт также заключается в том, что впервые боялись именно иностранцев, если только слухи, распространившиеся в Монпелье, не имели отношения к чужеземным пиратам, что тоже вполне возможно. Через несколько недель речь пойдет уже о союзниках, которых приведут с собой эмигрировавшие принцы, а в начале июля хождение таких слухов легко объясняется представлением о Савойе как о горной стране с нищим и необразованным населением, отправлявшей