ни минуты: командующий гарнизоном и национальной гвардией генерал Орденер выдвинулся в поход, в то время как со всех сторон собралось более 30 000 человек. Как только выяснилось, что тревога была ложной, власти поспешили успокоить остальную Нормандию, готовившуюся начать мобилизацию в свою очередь. Провели расследование, благодаря чему нам теперь известен источник паники: двое мужчин оказались местными жителями. Один из них – с изменившимся лицом – страдал от психического заболевания, а второй был отцом, присматривавшим за больным сыном. Несоответствие между причиной и следствием было таким огромным, что сначала подумали было о политическом заговоре. Партия порядка[26] наверняка обрадовалась бы возможности обвинить своих оппонентов – вероятно, именно этим и объясняется рвение расследователей. Однако поскольку паника могла быть выгодна только реакционерам, то демократы обвинили в ней своих противников. По крайней мере 17 сентября в Шампани Напиа-Пике, намекая на апрельские волнения, в своей прокламации говорил о крестьянах следующее: «Они увидели, что их обманули – им так нигде и не встретились эти свирепые рабочие, эти грабители, о которых говорили, что они повсюду. Распространяющие в огромном количестве ложные слухи агенты-провокаторы мечтают о гражданской войне». Но мы можем не сомневаться в том, что в основе этих страхов лежит боязнь врагов – парижских революционеров, способных прийти «в богатые края, чтобы потребовать общности имущества». Если так называемые порядочные люди несут свою часть ответственности, то только потому, что, опасаясь установления демократического режима, они воспользовались событиями в Париже в целях пропаганды и помогли провинции поверить в угрозу грабежей. И тогда достаточно было встревожиться одной старой женщине, чтобы все стали кричать на каждом углу о нашествии разбойников.

Итак, в 1848 году, как и в 1703-м, помимо чувства небезопасности, которое просыпалось естественным образом под влиянием ситуации в экономике и политических обстоятельств, основой для паники послужило представление о том, что некая партия или определенный социальный класс угрожает жизни и имуществу большинства нации, иногда при поддержке иностранцев. Именно этот всеобщий и повсюду одинаковый страх придает локальным тревогам, причины и масштаб которых могут варьироваться, эмоциональное значение и импульс к распространению. Так было и в Англии в конце 1688 года, когда после свержения короля Якова II думали, что ирландцы – варвары и фанатики – непременно придут, чтобы вернуть его на трон: в «ирландскую ночь» паника охватила всю страну. То же самое происходило и в 1789 году: локальные тревоги были более чем предсказуемы, и мы считаем, что это доказанный факт. Однако сыграли свою роль и дополнительные факторы: «аристократический заговор», который третье сословие посчитало для себя угрозой, а также тревога, охватившая провинции после событий 14 июля.

Часть II

«Аристократический заговор»

1

Париж и идея заговора

Как только три сословия собрались в Версале, они вступили в конфликт из-за голосования по числу избирателей и в течение полутора месяцев оставались в состоянии беспомощности. Быстро возникло подозрение: если знать и высшее духовенство упорно отказывались голосовать по числу избирателей, то это говорило о том, что, чувствуя свою неспособность овладеть Генеральными штатами, они хотели подтолкнуть их к роспуску. Двор был с ними заодно: королева и принцы вводили в обман короля, чтобы добиться от него изгнания Неккера, – насильственного захвата власти опасались с 15 мая. Мы сохранили отчеты одного наблюдателя, адресованные г-ну де Монморену, министру иностранных дел. Он передавал министру доходившие до него слухи: «Все беспокоятся по поводу результатов собрания», – писал он 15 мая. «С удивлением замечают, что каждый день прибывают войска вокруг Парижа или в его окрестностях. С недовольством отмечают, что большинство войск являются иностранными»; 21 мая: «Многие люди опасаются роспуска Генеральных штатов»; 3 июня: «Сегодня в обществе распространяются слухи, что Генеральных штатов не будет»; 13 июня: «Духовенство, знать и парламент объединились, чтобы совместными усилиями погубить г-на Неккера».

Когда 17 июня третье сословие объявило себя Национальным собранием, все предположили, что привилегированные сословия так просто не сдадутся: «Ожидали, что дворяне возьмут ситуацию под контроль». Временное закрытие зала заседаний третьего сословия, что привело к клятве в Зале для игры в мяч, а вскоре после этого заседание 23 июня показали, что король решил их поддержать. Отступление Людовика XVI и видимость объединения трех сословий не смогли успокоить разгоряченные умы: заговорщиков заподозрили в намерении выиграть время, а сдержанность и поведение большинства дворян в Национальном собрании убедили всех в том, что их подчинение было притворным. 2 июля в Париже «говорили о перевороте, который правительство, по слухам, готовило уже несколько дней и в замысле которого обвиняли маршала де Брольи… ожидается создание лагеря в окрестностях города. Говорят о прибытии многочисленных иностранных войск и о перекрытии Севрского моста и моста Сен-Клу». Идея эмиграции уже витала в воздухе. Граф д’Артуа якобы «хочет уехать в Испанию, если ему не удастся подчинить Генеральные штаты». От этого слуха до предположения, что он вернется с иностранной армией, был один шаг, и вскоре его, разумеется, сделали. Депутат от дворян Марселя высказался еще более откровенно: «Провокаторы убеждают, что прибытие войск – это маневр агонизирующей аристократии… и она планирует массовую расправу над простым народом».

Можно не сомневаться в том, что некоторые дворяне перешли к угрозам. Монлозье рассказывает, что однажды в Версале, на террасе замка, он услышал, как группа из нескольких дворян, включая граф д’Отишама, заранее радовались возможности выбросить из окна всех этих «зарвавшихся депутатов» Генеральных штатов: «Они доставили нам немало неприятностей, но на этот раз мы наточили наши ножи». Другие дворяне, не отличавшиеся такой жестокостью, не скрывали своих надежд: «Вас не повесят – вы просто вернетесь в Пуатье», – благодушно говорил г-н де Лашатр отцу Тибодо. На самом деле депутаты от третьего сословия приписывали своим противникам то, что полностью отсутствовало у них самих – расчетливость и решимость в намерении осуществлять задуманное. Когда 11 июля королевский двор совершил глупость, отправив Неккера в отставку, то у него не было четкого плана, и в любом случае подготовка не была завершена; но решение действовать было принято, и если бы не парижское восстание, то с Национальным собранием было бы покончено. В этом отношении народ не ошибся, и для понимания Великого страха нам важнее самой реальности то, что люди представляли себе о планах и средствах аристократии. После 14 июля был продемонстрирован якобы составленный маршалом де Брольи план с огромным количеством деталей, чтобы «снести Париж». Этот план подробно описывался в газетах – например, в Courrier Горса́ 13 и 17 августа: на город должны были провести всестороннюю атаку, бомбардировать с высоты Монмартра, после чего постепенно захватить и отдать на разграбление, при этом Пале-Рояль доставался гусарам. Как утверждалось, 12 июля, в 11 часов утра, жители Франконвиля и Саннуа получили предупреждение, «что им было бы небезопасно привозить