во Францию все больше голодных и подозрительных переселенцев. Судя по всему, слухи о массовом наплыве мигрантов ходили в Дофине и Бюже не в первый раз: как можно догадаться, Савойя также страдала от нищих и бродяг, и в 1781–1784 годах там проводились регулярные облавы на скитальцев: жители деревень прочесывали леса, а трактирщики сообщали о незнакомцах и посетителях без документов. Скорее всего, преследуемым таким образом бродягам приходилось возвращаться во Францию – по крайней мере, некоторым из них.

Великий страх будет создан такими же страхами, вызванными подобными эпизодами и другими аналогичными происшествиями, которые будут накладываться друг на друга. Отличительная черта Великого страха заключается в количестве его составляющих и, в еще большей степени (так как на самом деле этих составляющих, как мы увидим далее, было не так уж и много), – в их относительной одновременности и необычайной способности к распространению. Конечно, после 14 июля, когда всевозможных беспорядков становилось все больше, в то время как дороговизна достигла своего пика в преддверии жатвы, нет ничего удивительного в том, что тревога усиливалась, а следовательно, панические настроения росли и распространялись быстрее, чем раньше. Однако уникальность феномена состоит в том, что ко всем уже приведенным объяснениям было бы уместно добавить еще одно, которое особенно подошло бы к событиям второй половины июля. Может быть, стоит обратиться к сравнительному методу? В истории Франции случались и другие периоды страха, до и после Французской революции, но они также происходили и за пределами страны. Нельзя ли найти в них какую-нибудь общую черту, которая пролила бы свет на Великий страх 1789 года?

В сентябре 1703 года, во время войны камизаров[25], отряд из 150 протестантов вторгся в епархию Вабра, а оттуда – в епархию Кастра. Они сожгли несколько церквей и жили за счет местных жителей. Отряд дошел до окрестностей Черной горы, потом повернул к епархии Сен-Пона. Это продвижение стало сигналом для паники, которая подбиралась все ближе, шла от деревни к деревне, достигла Тарна на севере и Тулузы на западе и, возможно, распространилась еще дальше. Свидетельства современников демонстрируют нам, что внешние черты этой паники очень схожи с признаками Великого страха: жители били в набат, каждая деревня поспешно отправляла гонцов в соседние деревни, чтобы предупредить крестьян и попросить их о помощи. Прибывавшие на помощь отряды принимали за вражеские, и, не ожидая ничего хорошего, люди бежали с известием, что беда уже случилась. 22 сентября ополченцы из Корда направились в Кастр: «Жители Сен-Жене или Ла-Пусье, увидев, как мимо проходят большие беспорядочные скопления вооруженных людей, испугались и крикнули работавшему в поле сыну Батиня из Ла-Пусье, чтобы он как можно быстрее отправился в Реальмон и передал, что изуверы сжигают церковь Сен-Жене. Было около 6 или 7 часов вечера, и этот парень навел в городе такой переполох, что вышли все жители, вооруженные алебардами, пиками, вертелами, дубинами и всем, что только попадалось им под руку. Они объединились с ополченцами на площади, консулы распорядились сложить кучи дров у ворот, чтобы преградить путь врагу, но никто так и не пришел».

Епископ Кастра бежал, зато субинтендант сохранил хладнокровие и приказал сформировать отряды ополченцев. Епископ Сен-Пона также распорядился, чтобы жители организовали охрану. 29 сентября маршал де Монревель писал военному министру, что обстановка успокаивается, однако добавлял к этому: «Вы сами можете посудить, насколько легко приходит в движение эта провинция». Что же сделало ее такой восприимчивой? Убежденность в том, что протестанты вооружены не для самозащиты, а для истребления католиков, и что они действуют в союзе с иностранцами, которые годом ранее начали войну за испанское наследство против Людовика XIV. Вот поэтому очевидцы тех событий усматривали в этой панике результат заговора и искажали ее черты, превращая все в легенду. В соответствии с этим предвзятым мнением беспокойство возникло «в тот же день», «это была ложная тревога, но вместе с тем она дошла вплоть до Парижа. Все было охвачено пламенем». Воспоминания о тех событиях сохранились именно в такой форме. Произошедшее объясняли кознями Вильгельма III, который умер еще в 1702 году. Эту панику так и не забыли в 1789 году; говоря 1 августа о страхе, недавно охватившем Лимузен, Жирондес, судья герцогства Вантадур писал из Нёвика: «Я был бы рад узнать, что все это было паническим страхом, подобным тому, который вызывал принц Оранский», – что, кстати, наводит на мысль о том, что тревога 1703 года распространилась и за пределы Дордони. Точно так же в Ажене Будон де Сент-Аман в 1789 году отмечает, что Великий страх напоминает «страх перед гугенотами 1690 года [sic]».

Перенесемся теперь примерно на полтора столетия вперед: мы в 1848 году, в Париже провозгласили республику, и распространяются слухи о том, что рабочие устраивают в столице один бунт за другим. Это люди, выступавшие за равенство и перераспределение собственности – так называемые уравнители, которые могли прийти и отобрать у крестьян их землю и зерно. В апреле страх охватывает Шампань. Затем наступают июньские дни, и тревога достигает своего апогея. В начале июля страх накрывает Кальвадос, Манш, Орн и доходит до Нижней Сены. Что касается обстановки в последней, то у нас есть о ней полное представление благодаря исследованию г-на Шизеля. В очередной раз возникает ощущение, что мы снова оказались в 1789 году.

4 июля, около 8 часов утра, между Бюрси и Виром, старая женщина, направлявшаяся на работу в поле, заметила у дороги двух мужчин, вид которых напугал ее. Один лежал плашмя на животе с усталым и встревоженным видом, а другой, с изнеможенным лицом, время от времени прохаживался взад-вперед. Мимо на лошади проезжал молодой человек – это был сын местного управляющего. Женщина поделилась с ним своими опасениями: она сказала ему, что мужчины выглядели как разбойники. Молодой человек пришел к такому же выводу, и его охватил страх. Он пришпорил лошадь и поскакал в Вир, предупреждая всех встречных по дороге о скором прибытии разбойников. Все, кто видел этих мужчин, не сомневались в том, что они опасны. Слухи распространялись и раздувались с невероятной скоростью: в Бюрси говорили о двух разбойниках, в Преле – о десяти, в Васси – о 300, в Вире – о 600, а в Сен-Ло, Байё и Кане стало известно о 3000 «уравнителей», собравшихся в лесах вокруг Вира, чтобы грабить, жечь и убивать. Мэры просили везде о помощи и тем самым только подтверждали эту новость: «Национальная гвардия Теншбре, – писал мэр своему коллеге из Донфрона, – вооружена только 150 ружьями и не сможет противостоять внушительной силе, о которой мне сообщают. Эта сила растет с каждым мгновением, так как ее пополняют проходимцы со всей страны. Срочно необходимо прибытие национальной гвардии Донфрона с боеприпасами ускоренным темпом». Менее чем семь часов спустя в набат били на 25 лье окрест. В Кане власти не медлили