заинтересованы в том, чтобы помочь эмигрантам и обеспечить им возможность для того, чтобы снова подчинить французов. Более того, учитывались семейные связи: Испания и Неаполитанское королевство принадлежали Бурбонам, король Сардинии был тестем двух братьев Людовика XVI, а император Австрии и кёльнский курфюрст были братьями королевы Франции. Эхо всех этих рассуждений можно найти в доносе, который 26 июля отправил коллегии выборщиков адвокат при парламенте де Майи, сын наместника бальяжа Лана. Он утверждал, что до него дошли сведения от депутата его провинции, чьи осведомители, связанные с придворными кругами, уже сумели предупредить его во время отставки Неккера о готовившемся перевороте и опасности, которая угрожала его личной безопасности. «Он уверял меня, что партия аристократов ни в коей мере не считает себя побежденной и что она тайно замышляет второй заговор, не менее гнусный, чем первый. Также он говорил о планах вновь собрать все силы, чтобы предпринять новую попытку нападения на Париж, привлечь на свою сторону с помощью денег иностранные войска и привести их окольными путями ночью в столицу через леса, рассчитывая воспользоваться чрезмерной беспечностью парижан, и постараться смыть их кровью позор своего первого поражения. Граф д’Артуа, принц Конде, принц де Ламбеск и маршал де Брольи должны были объединиться именно с этой целью». Таким образом, с июля 1789 года никто больше не сомневался в тайном сговоре аристократов с иностранцами, столь сильно повлиявшем на историю Французской революции.

Итак, во второй половине июля между многочисленными причинами незащищенности, вызывавшими тревогу в королевстве, и «аристократическим заговором» неожиданно устанавливается связь, которая станет основной причиной возникновения Великого страха.

Что касается голода и дороговизны, то их предвестники появились уже давно. Так как все верили в спекуляцию и обвиняли в ней правительство, его агентов, сборщиков налогов и дворян, то, когда политический и социальный конфликт усугубился, вполне естественно возникло предположение, что заговорщики пытаются задавить третье сословие с помощью голода. 13 февраля книготорговец Арди отмечает, что «одни люди говорили, что принцы специально скупили зерно, чтобы наверняка добиться свержения г-на Неккера… другие абсолютно не сомневались в том, что главным и первым из спекулянтов, с согласия короля, является не кто иной, как сам генеральный контролер финансов, и что он создает благоприятные условия и поддерживает всеми силами такую систему, чтобы быстрее и в бо́льшем количестве добыть деньги для Его Величества и тем самым обеспечить выплату ренты муниципалитету Парижа». 6 июля Арди снова идет в атаку: ему кажется «очень правдоподобным», что все зерно скупило именно правительство и что оно сделает то же самое и с будущим урожаем, чтобы получить деньги, которые ему понадобятся «на тот случай, если действия Генеральных штатов не принесут результатов». В газете Les Vérités bonnes à dire[29] эту махинацию вскоре припишут совсем другим людям – врагам «восстановителя нации» Неккера: если бы им удалось его изгнать, «план этой кабалы состоял в том, чтобы на некоторое время создать иллюзию величия и реальности такой утраты, открыв зернохранилища, которые они держат закрытыми, и сразу же резко снизить цены на хлеб. История не знает ни одного примера такого страшного заговора, как тот, что замышляет против человечества эта агонизирующая аристократия». Но народ зашел еще дальше: он обвинил аристократию в том, что она хочет отомстить ему, обрекая на смерть от голода. И буржуазия, хотя и была более рассудительной, заподозрила, однако, что спекуляцией могли пользоваться для провоцирования беспорядков, сотрясавших королевство, и тем самым поставить под угрозу успех революции, сея анархию.

Аналогичные рассуждения имели место, когда говорили, что злоумышленники косят еще зеленые хлеба и что поэтому урожай будет загублен. В газете Les Révolutions de Paris[30] высмеяли доверчивость народа, но никого не разубедили, тем более что угроза была невыдуманной и, как мы уже видели, в нее верила сама администрация. Депутат от дворян Прованса писал 28 июля: «Никто не знает, чем объяснить эту низость – срезать еще зеленый хлеб. Народ усматривает в этом лишь замысел агонизирующей аристократии, знати и духовенства, желающих и отомстить столице за тот удар, который она им нанесла своей энергией, и обречь ее на голод, уничтожив урожай. Другие опасаются, что разбойники могут быть на самом деле переодетой армией, пытающейся заманить парижское ополчение в смертельную ловушку. Как бы то ни было, этот вред воспринимается как происки правительства и аристократии».

И вот мы стоим на пороге Великого страха: распространяются слухи, что такие опасные бродяги завербованы на службу аристократии. Было известно, что многие из них укрылись в Париже: они работали в благотворительных мастерских (в частности, на Монмартре) и слонялись по улицам и в Пале-Рояль. Само правительство публично заявляло, что многие из них также находились и в окрестностях, и использовало это заявление как предлог для сосредоточения армии, угрожавшей Национальному собранию. Мы знаем, что это были оставшиеся без дела рабочие и доведенные до отчаяния нищетой крестьяне, но король и буржуазия относились к этим горемыкам с тем же неуважением, что и сам Тэн, называя их «разбойниками», будто они действительно были настоящими бандитами. Возможность подкупить этих людей для разжигания беспорядков считалась совершенно естественной, и каждая сторона – как представители дворянства и духовенства, так и третье сословие – обвиняла противника в том, что тот не испытывает ни малейших угрызений совести. Уже во время волнений в предместье Сент-Антуан старательно разыскивали зачинщиков беспорядков: буржуазия считала, что к этому причастен королевский двор, а королевский двор, в свою очередь, подозревал герцога Орлеанского. Как только 12 июля начались беспорядки, во всех бесчинствах усмотрели следствие «аристократического заговора», а самих заговорщиков обвинили в намерении привлечь разбойников к боевым действиям, задуманным против Парижа. 17 июля Арди снова сообщает о «дьявольском сговоре, который заключался в том, чтобы в ночь с 14 на 15 июля ввести в столицу 30 000 человек при поддержке разбойников». Те, кто в последующие дни ожидал возвращения принцев с разбойниками из-за границы, естественно, подумали, что они также привлекут на свою сторону всех разбойников внутри королевства. Когда де Майи объявлял, что иностранные войска планируют тайно продвигаться «через леса», он не только подготавливал страну к тому, чтобы без рассуждений принять новость о прибытии графа д’Артуа во главе армии, как часто сообщалось в период Великого страха, но и обрекал всех, кто принимал его слова за чистую монету, видеть пособников аристократии во всех бедолагах, которых было очень много в окрестных лесах. 23 июля народные подозрения подтвердил даже сам председатель Национального собрания, когда зачитывал письма, полученные из «разных городов, которые просят помощи для разгона банд разбойников, под предлогом нехватки зерна опустошающих страну и провоцирующих бунты». Его выступление произвело сильное впечатление на присутствующих.

Так в Париже