которых можно было составить на основе писем депутатов, вплоть до августа новости приходили лишь через личную переписку и частные разговоры. Также следует подчеркнуть, что не все округа получали сведения от своих представителей и что в самый критический момент эти представители либо перестали писать, либо их письма оказались перехваченными. Кроме того, отправители личных писем чаще всего только пересказывали то, что слышали сами. Так, маркиз де Ру сообщил о послании, написанном 13 июля из Версаля жителю Пуатье: Мирабо и Байи бежали, а восставшие парижане «толпами устремились к Версалю, готовые на любые бесчинства. Их путь преградил кордон из 35 000 человек в сопровождении артиллерии под командованием маршала де Брольи. Сражение началось еще утром. Слышались залпы и пушечные выстрелы. Уже в одном лье от Парижа было много жертв, особенно среди иностранных офицеров и солдат, находившихся на посту или в карауле (почти все они дезертировали)». Но ведь это было 13 июля! И кто писал таким образом? Не кто иной, как секретарь Барантена аббат Гюйо. Стоит ли после этого удивляться тому, как народ преувеличивал мощь королевской армии и представлял себе, что Париж разрушен до основания? Наконец, сами письма читал лишь ограниченный круг лиц.

Протокол собрания жителей, состоявшегося в Шарльё (Форе[35]) 28 июля 1789 года, ясно показывает, как распространялись новости. Трактирщик Риголле сообщил, что у него ночевал торговец, который многое рассказал ему о разбойниках. Торговца нашли. Это оказался странствующий галантерейщик Джироламо Нозеда, известный в Шарльё уже 20 лет. Он рассказал, что ехал из Люзи через Тулон-сюр-Арру, Шароль и Ла-Клейет; по его словам, повсюду население было вооружено, в Шароле задержали разбойника с 740 луидорами (что было правдой), а в Бурбон-Ланси 80 разбойников якобы обложили город данью (что было неправдой), и «повсюду только и говорили, что о разбоях». И тогда языки развязались. Некий торговец из Шарльё сказал, что неделю назад в Дигуэне он видел, как горожане стояли в карауле, чтобы обеспечить себе безопасность, и что на одного человека из Шароля, возвращавшегося после продажи быков в Вильфранше, напали на дороге: выстрелом из пистолета разбойники перебили бедро его лошади, а у самого торговца отобрали 100 луидоров. Другой торговец подтвердил, что «слышал такую же историю от приезжих». Другие присутствующие сообщили о «различных случаях разбойных нападений», в том числе и о том, что на Сент-Этьен напали 600 человек, но гарнизон и ополченцы сумели отразить эту атаку.

В таком положении вещей виноват был не только деспотизм – свою роль сыграло материальное и интеллектуальное состояние страны. Для подавляющего большинства французов единственным источником информации оставались частные разговоры. Что бы они делали с газетами, если они не умели читать? Пять или шесть миллионов из них даже не знали французского языка.

Но для правительства и аристократии этот способ передачи информации был гораздо опаснее, чем свобода печати. Само собой разумеется, что он способствовал стремительному распространению ложных новостей, искажению и преувеличению фактов, а также рождению легенд. Не имея возможности проверить сведения, влиянию таких слухов поддавались даже самые здравомыслящие люди. В глубокой провинциальной тишине любой рассказ находил невероятный отклик и превращался в абсолютную истину. В конце концов, слухи доходили и до журналистов, которые печатали их и тем самым придавали им новый импульс. В Quinzaine mémorable сообщали об убийстве мадам де Полиньяк в Эссонне, в издании Les Vérités bonnes à dire писали, что жители Клермон-Феррана уничтожили целый полк, а журналисты La Correspondance de Nantes утверждали, что маршал де Майи был обезглавлен в своем замке.

В конце концов, Великий страх тоже был своего рода гигантской «ложной новостью»! Цель этой книги как раз и заключается в том, чтобы объяснить, почему он казался таким правдоподобным.

3

Реакция провинции на «аристократический заговор»

Города

Новости из Версаля и Парижа нашли в провинции благосклонных слушателей, готовых всецело поверить в «аристократический заговор». Естественно, что жители крупных городов рассуждали как парижане и так же быстро начинали подозревать в злодеяниях всех и вся. 20 мая суд Орлеана выступил с критикой «доноса», в котором в «скупке всего зерна королевства» обвинялись «принцы, связанные общими интересами с дворянством, духовенством и всеми парламентами» – «их гнусные намерения состояли в том, чтобы воспрепятствовать работе Генеральных штатов, вызвав голод во Франции, чтобы погубить одну часть народа и подтолкнуть к восстанию против короля другую его часть». Вероятно, в небольших городах власть дворян ощущалась еще болезненнее, поскольку их можно было наблюдать вблизи: высокомерное чувство превосходства аристократов и их упорное желание сохранять почетные привилегии, подчеркивавшие разницу в статусе, проявлялись в открытой форме. Трудно было поверить, что они без сопротивления смирятся с утратой своих привилегий. Как и в Версале, многие их высказывания вызывали недоверие у буржуазии – точно так же, как речи буржуа раздражали дворян. В Лон-ле-Сонье рассказывали, что один советник парламента заявил: «Если повесить половину жителей, то всех остальных можно помиловать». 3 июля в Саргемине один лейтенант фламандских стрелков воскликнул: «Все третье сословие – сплошное отребье! Я сам убью дюжину негодяев и повешу Неккера». 9 июля в Шалоне Юнг беседовал с офицером полка, отправлявшегося в Париж. Офицер знал, что Национальное собрание собирались приструнить, и не скрывал радости по этому поводу: «В этом действительно была необходимость, так как третье сословие набирало силу и заслуживало хорошей взбучки». Идея заговора уже витала в воздухе или даже прочно поселилась в головах французов, когда из Парижа пришли новости, уточнившие и укрепившие ее.

Довольно скоро идею заговора стали приписывать депутатам. 15 июня информатор Монморена ставит им в вину их переписку: «До меня дошли сведения, и эти сведения поступили от надежного источника, что многие депутаты Генеральных штатов, особенно священники, предоставляют полную информацию о своих действиях, ведут опасную переписку и пытаются поднять народ против дворянства и высшего духовенства. Можно было бы этому воспрепятствовать, и я думаю, что было бы разумно этим заняться. Правда, некоторые собрания представителей приняли меры предосторожности и избавились от курьеров, но частные лица в ответ на это просто стали пользоваться обычной почтой». Фактически, когда двор начал готовить государственный переворот, письма депутатов стали перехватывать – по крайней мере, некоторые из них: в дошедшей до нас переписке за июль есть пробелы. В Бурге писем не получали с 26 по 28 июля, и депутат Мари-Этьен Попюлюс объяснял эти пропавшие письма почтовой цензурой. Но было уже слишком поздно, и 13 июля интендант Ренна скромно жаловался: «Было бы крайне желательно, чтобы в провинции отправляли только сдержанные бюллетени, способствующие сохранению спокойствия. Вплоть до настоящего времени мятежный дух проявлялся во всем, что приходило из Версаля, поступали даже письма, продиктованные вопиющей неосторожностью и полные вреднейших заблуждений. Мне известно, что эти письма были зачитаны городскими властями Ренна