чем уступаю, и, будучи столь могущественным, как я есть, я обещаю, что ничего хорошего его не ждет, как и всех, кто к нему присоединится». В 1786 году глава канцелярии герцога де Дё-Пон в Рибовилле заявлял: «Общины – прирожденные враги своих сеньоров в Эльзасе… Их целесообразно кормить, но опасно перекармливать». Не менее непреклонны были новоиспеченные дворяне. Мадам Дюперре де Лиль, жена наместника бальяжа Кана, в письме выборному Камю от 9 июля 1789 года о его роли в Генеральных штатах писала: «Третье сословие – это все, это 23 миллиона против одного. Какое безумие! Включают ли они в это число всех наемных работников, всех рабочих, всех нищих, всех преступников, заключенных в тюрьмы или смирительные дома, всех молодых людей, женщин и детей? Пусть они исключат это множество людей, и мы увидим, во что превратятся эти 23 миллиона… Все правильно, все на своих местах, нет никаких ни возвышений, ни принижений: три силы с равными правами и равной властью. У кого из французов с добрым сердцем не вырвется стон праведного бешенства от желания уничтожить столь почтенные законы?» 3 августа она же добавляла к вышесказанному: «Невежественный и обманутый народ – это не нация: он составляет число, но у него нет ни веса, ни прочности».

Впрочем, представители высшей буржуазии – финансисты, крупные торговцы, «благородно живущие» на свои доходы люди – не проявляли по отношению к примирению враждебного отношения. В Дофине, где многие аристократы выразили готовность принять голосование по числу избирателей и гражданское равенство, буржуазия и знать действовали заодно и сами составляли наказы провинции, игнорируя мнение сельских общин. Если бы такое соглашение стало повсеместным, то дворянство сохранило бы свои почетные привилегии, свое имущество и, фактически, свое доминирующее положение в государстве. Но округов, в которых, как в Бу́ре или Лонгви, оно согласилось составить общий наказ с двумя другими сословиями, было очень мало. В Шатору, например, оно наотрез отказалось это сделать.

Буржуазия (главным образом юристы, привлекавшие на свою сторону торговцев и ремесленников) отвечала ударом на удар, и все королевство охватил крайне ожесточенный сословный конфликт. В конце 1788 года к королю хлынул поток обращений с просьбой предоставить третьему сословию такое же количество депутатских мест, что и двум другим сословиям (это получило название «удвоение депутатов»), а также ввести голосование по числу избирателей. Когда король согласился на удвоение депутатов, борьба продолжилась в провинциальных штатах. 6 января 1789 года дворяне Франш-Конте выступили против решения Людовика XVI, и их стали называть «протестантами». Такое же сопротивление оказали дворяне Нижнего Пуату, собравшиеся 17 февраля по инициативе г-на де Ла Лезардьера в Фонтене-ле-Конте. Еще более острые формы конфликт принимает в Эксе, где Мирабо громко осыпал проклятиями отвергнувшую его аристократию, и особенно в Бретани, где 8 января дворяне отказались от всех реформ провинциальных штатов и принесли клятву «никогда не входить ни в какую государственную администрацию, кроме Генеральных штатов, сформированную и действующую согласно нынешним законам». 27 января на улицах Ренна вспыхнула междоусобица, и молодые буржуа из Нанта и Сен-Мало, заключив соглашение со своими единомышленниками, отправились на помощь соратникам. 17 апреля в Сен-Бриё дворяне дали новую клятву – не принимать никакого участия в деятельности Генеральных штатов.

До этого момента народ – особенно в сельской местности – не реагировал, так как споры между королем, привилегированными сословиями и буржуа не затрагивали его напрямую. Более того, чаще всего слухи об этих разногласиях даже не доходили до него. Однако события приняли другой оборот после решения короля от 29 января 1789 года, в соответствии с которым депутаты третьего сословия должны были избираться в каждом округе делегатами от городских и сельских общин. Понадобилось созывать на избирательные собрания жителей деревни. Избирательное право очень расширилось: правом участия в выборах обладали все французы, достигшие 25-летнего возраста и внесенные в налоговые списки. Между тем от них требовалось не только избирать представителей, но и составлять наказы с изложением своих жалоб: король хотел слышать голос самого народа и точно знать о его страданиях, нуждах и пожеланиях – разумеется, чтобы исправлять все ошибки. Какое удивительное новшество! Король, помазанник Церкви, наместник Бога на земле, был всемогущ. Значит, бедствиям скоро будет положен конец! Но одновременно с проснувшейся надеждой росла и ненависть к дворянам: будучи уверенными в поддержке монарха, крестьяне, которым дали право высказаться, все с бо́льшей горечью изливали жалобы на нынешние притеснения и вспоминали давние обиды.

Доверие к королю и особенно ненависть к сеньорам повсеместно отражаются в наказах. «У нас, хвала Господу, нет дворян в этом приходе», – заявляют в деревне Виллен-ла-Жюэль в Мэне. «У них четыре сеньора, которые только и заняты тем, что пьют из них кровь», – пишут крестьяне Айвана во Франш-Конте. «Знать и господа из числа высшего духовенства обращаются с бретонским народом как с рабами», – отмечают жители Пон-л’Аббе бальяжа Кемпер. Но если ограничиваться только изучением наказов и жалоб, то представление о волнении, вызванном созывом Генеральных штатов, будет очень поверхностным. Чаще всего крестьяне не высказывали в них все, что думали: как они могли не испытывать недоверия, если обычно их собрания возглавляли сеньориальные судьи? Многие из тех, кто имел право присутствовать, не приходили на эти собрания. Еще больше людей – слуги, сыновья, «живущие на отцовском хлебе», нищие батраки – просто не имели такого права. В других документах мы обнаруживаем более подробные сведения о чаяниях народа. Так, Артюр Юнг, поднимаясь 12 июля пешком на склон горы в районе Лез-Илет, встретил бедную женщину, рассказавшую ему о нищете: «Говорят, что знатные люди собираются что-то сделать, чтобы облегчить участь простого народа (однако она не знала, кто и как это сделает). Пусть Бог пошлет нам лучшие времена, ибо нас разоряют налоги и подати!» В окрестностях Парижа распространялся слух, что король разрешил убивать дичь, а в Эльзасе народ говорил, что больше не нужно платить налоги до возвращения депутатов. 20 мая Промежуточная комиссия вынуждена опровергать эту новость. 7 июля мэр Лиона Эмбер-Коломес объяснял только что вспыхнувшее в городе восстание убежденностью народа в том, что «все въездные пошлины должны были быть отменены решением Генеральных штатов… кабатчики воспользовались этим моментом, чтобы внушить народу, что городские ввозные пошлины будут отменены, и в ожидании этой отмены король распорядился освободить от ввозных пошлин на три дня Париж; такие же налоговые послабления должен получить и Лион».

«Самое досадное, – писал в самом начале выборов генеральный наместник округа Сомюр Десме де Дюбюиссон, – это то, что эти созванные собрания в большинстве своем посчитали себя наделенными суверенной властью, и крестьяне покинули их, решив, что они освобождены от десятины, запрета на охоту и отправления сеньориальных повинностей». Такие же тревожные сообщения приходили из Прованса после мартовских беспорядков. Один из членов парламента Экса сообщал: «Низшие