приняло всеобщий характер, подтверждается записями в наказах. Прямые налоги в форме тальи[21], подушной подати и двадцатины[22] постоянно росли. В 1787 году министр Ломени де Бриенн воспользовался первым же заседанием только что учрежденных провинциальных собраний, чтобы попытаться провести увеличение двадцатины. Но самыми обременительными были косвенные налоги. В провинциях с высокой габелью подотчетная соль стоила не менее 18 су за фунт. Акцизами облагались многие товары, особенно напитки. Дорожные пошлины и рыночные сборы распространялись даже на зерно.

Помимо королевских налогов были еще местные налоги и сборы. Беспрестанно восхвалялись преимущества освобождения народа от провинциальных и муниципальных налогов. В провинциях, где сохранились Генеральные штаты, налоги действительно были меньше: местные олигархи изо всех сил сопротивлялись требованиям центральной власти, потому что любое повышение налогов могло привести к снижению арендной платы. Однако местный бюджет составлялся ими так, что все налоговое бремя нес народ; они вводили косвенные налоги, которые сам Тэн называл возмутительными: налог на помол, провансальский сбор – им облагались покупатели муки, налоги с вина и пива. В городах муниципальные власти действовали так же и пополняли бюджет преимущественно за счет акцизов, повышавших стоимость жизни. Так что голодные бунты неизбежно обращались против налогов: бедняки отказывались их платить, требовали отмены акцизов и безжалостно выгоняли откупщиков. Государственная казна оставалась пустой, и беспорядки опосредованно лишали короля возможности управлять страной и еще больше осложняли работу административного аппарата.

Бунты повлияли и на социальный порядок. Королевские налоги были бы не такими большими, если бы привилегированные сословия выплачивали справедливую долю. Они были бы еще меньше, если бы привилегированные сословия не вынуждали короля увеличивать его расходы. Они казались бы менее обременительными, если бы эти же привилегированные сословия, взымая десятину и феодальные повинности, не отбирали у крестьян еще и часть их доходов, что совокупно (фактически так случалось не всегда) соответствовало примерно 1/5 или 1/6 собранного им урожая. Так сборщики десятины и сеньоры становились новоиспеченными спекулянтами, и их ненавидели не меньше, чем самих торговцев. Можно было бы предположить, что их амбары служили закромами и ценными резервными зернохранилищами на черный день, но в действительности многие владельцы ожидали роста цен, чтобы выгоднее продать зерно – это признавала сама администрация и во времена кризиса осторожно призывала их отказаться от взвинчивания цен и привозить зерно на рынки. Более того, у сеньоров была монополия на налог с помола, и они передавали ее откупщикам. Чтобы увеличить прибыль, обычный мельник прибегал к всевозможным мелким ухищрениям: он жульничал с весом, продавал очередь и, главное, брал плату зерном – точно так же, как его господин взимал хлебную подать и рыночный сбор. Возмутительный парадокс заключался в том, что, чем выше была цена зерна, тем тяжелее становились феодальные повинности. К этому следует добавить живших у господ голубей и дичь, расходы на которых также возлагались на крестьян. Охотничьи угодья королей и принцев в окрестностях Парижа и Версаля доводили всех до отчаяния, не говоря уже о самой охоте, которая оставалась исключительной привилегией дворян, безнаказанно нарушавших множество установленных правил, тогда как крестьяне могли добиться справедливости только ценой дорогостоящих и ничего не гарантирующих судебных разбирательств.

Здесь приведены только те феодальные повинности, которые прямо делали крестьян еще беднее. Но они платили и многие другие налоги, и разобраться во всех этих налоговых хитросплетениях было бы крайне затруднительно. Нужно только помнить о том, что во времена кризиса их воспринимали еще хуже, тем более что к концу Старого порядка сеньоры, сами обедневшие из-за роста цен на продовольствие и тяги к роскоши, требовали от крестьян уплаты налогов с большей дотошностью и строгостью, чем прежде. Не разбираясь в управлении, они передавали права сбора налогов откупщикам и третьим лицам, еще более жадным по сравнению с ними. Составлялись новые земельные кадастры, восстанавливались ушедшие в прошлое обременения, взимались – зачастую значительные – накопившиеся задолженности, так как срок давности феодальных платежей обычно составлял 30 лет. В ряде провинций крупные собственники получили право огораживать земли, тем самым лишая крестьян доступа к захудалым пастбищам на своих землях, при этом продолжая пасти свой скот на владениях вассалов. Король предоставил этим собственникам право на раздел общинных земель, треть которых переходила к ним. Они пытались отменить права пользования лесами, которые стали приносить огромную прибыль после резкого повышения цен на древесину в связи с развитием металлургии и стекольного производства.

Доведенные голодом до отчаяния, крестьяне угрожали аристократии неминуемой расправой. Не была в безопасности и буржуазия. Она тоже не платила свою долю налогов, владела многими угодьями, обеспечивала сеньоров судьями и интендантами, и право сбора феодальных податей доставалось ее же представителям. Крупные фермеры и зажиточные земледельцы, а также торговцы зерном получали от королевской политики в области сельского хозяйства прибыль не меньшую, чем сборщики десятины и сеньоры. В соответствии с этой политикой государство ограничивало очень важные для крестьян коллективные права, а свобода торговли приводила к росту цен на продовольствие. Народ не хотел умирать от голода, и поэтому не было причин, по которым богатые, кем бы они ни были, могли избегать налогообложения. Юристы, рантье, коммерсанты, фермеры и земледельцы и евреи в Эльзасе оказались под такой же угрозой, что и духовенство с аристократией. Теперь уже наступила их очередь бояться.

Как во время бунтов страх друг на друга наводили город и деревня, точно так же становились источником взаимного страха и восставшие крестьяне. Те, кто бунтовал, плохо относились к отказу других следовать их примеру и часто не стеснялись прибегать к принуждению: они требовали поддержки от соседних деревень, угрожая разграбить их или даже сжечь. По пути шайки останавливались повсюду, чтобы попить и поесть: не было таких бедняков, которые бы не должны были, пусть с неохотой, делиться последними крохами с восставшими братьями. В Вассиньи (Тьераш, Пикардия) в самый разгар майских волнений, когда по окрестностям разгуливали мятежные банды, крестьяне, которых тоже вряд ли можно было считать безгрешными, взялись за оружие и вступили в вооруженную борьбу, чтобы не пустить грабителей в деревню; началась перестрелка, в результате которой были раненые и пленные. Таким образом, любой бунт пробуждал в душе крестьянина желание делать то же самое, но одновременно его охватывал страх. Народ пугал сам себя.

Старый монархический и феодальный строй преодолел множество подобных кризисов. Крестьянские бунты часто вспыхивали даже в самые благополучные периоды истории. Королю и знати всегда удавалось вернуть бедняков к покорности. Но в 1789 году распространилась небывалая новость, которая превзошла самые смелые чаяния народа: желая избавить бедняков от многовекового угнетения, сам Людовик XVI созвал Генеральные штаты.

4

Начало революции и первые крестьянские