и вынуждены отдавать зерно по той цене, которую навязывают им покупатели». Им вторили и фермеры из Круадаля: «Если меры не будут приняты, нам придется оставить сельское хозяйство».

Однако, несмотря на солидарность в этом вопросе, города и деревни противостояли друг другу. Зажиточные горожане побаивались алчных и голодных крестьян, которые приходили на помощь городской бедноте. Они опасались, что после разграбления зерна толпа возьмется за дома богачей. 22 апреля муниципалитет Бержерака срочно предупредили муниципалитет Перигё, что крестьяне собираются приехать в город, чтобы установить свои цены на продукты. 24 июня Бар-сюр-Об принял решение о необходимых мерах «для защиты городских складов от разграбления и предотвращения поджогов, которыми угрожал пришлый сброд под предлогом нехватки хлеба на рынках». 13 июля в Сансе «сельское население» штурмом захватило зернохранилище. 18 июля толпы крестьян устремились в Амьен с требованием предоставить им те же скидки, что и горожанам несколькими днями ранее – 14 июля. 21 июля беспорядки начались в Лилле, куда прибыли крестьяне с намерением добиться от каноников Сен-Пьера передачи бедным трети десятины. 25 июля в Мондидье местное ополчение пыталось разоружить крестьян, направлявшихся на рынок с дубинами. Так сельчане вызывали страх у жителей городов.

Верно было и обратное. Фермеры слышали, как горожане угрожали прийти забрать их зерно, если они сами не привезут им его. Они знали, что городские власти пытались добиться от интендантов приказов на проведение учета и изъятие запасов хлеба. Еще больше пугали стихийные набеги горожан на фермы, где они не столько покупали, сколько требовали зерно. Во время волнений в начале апреля в Ла-Ферте-Бернаре бунтовщики разошлись по окрестностям. То же самое произошло и в Агде 17 апреля: мятежники «разделились на группы и пошли мешать сельскохозяйственным работам». 1 марта интендант Алансона сообщил, что, когда один из земледельцев заявил, что не будет приезжать больше на рынок из-за введенных ценовых ограничений, «народ громко сказал, что знает, кто он такой, и если он сам не привезет зерно, то за зерном придут к нему».

В свою очередь простые крестьяне, проявляя большое рвение в разграблении фермеров, не хотели, чтобы зернохранилища опустели, так как считали их своими закромами и боялись нашествия городских смутьянов, от бесчинств которых мог пострадать любой сельский житель. Так жители городов вызывали страх у сельчан.

Что касается крупных городов, то они пугали малые города тем, что открыто претендовали на закупку зерна на их рынках и отправляли туда специальных уполномоченных в сопровождении охраны. После 14 июля Париж привел в ужас Понтуаз, Этамп и Провен.

В обычное время посредничество интенданта и применение силы сдерживали подобные угрозы и так или иначе улаживали конфликты, но, когда королевская власть оказалась парализована, страх охватил всю страну.

Вызванное голодом восстание легко могло принять политический и социальный оборот. Политический – потому что оно было направлено против местных органов власти, интенданта и субинтенданта, а также против правительства. В первую очередь короля рьяно подозревали в том, что он не только благоволил перекупщикам, но и тайно участвовал в их спекулятивных операциях, чтобы пополнить свою казну. Сделки компании Малиссе, которой правительство Людовика XV поручило снабжение Парижа, основательно укрепили представление о так называемом голодном сговоре. Конечно, версия о том, что министры хотели пополнить государственную казну за счет спекуляций с зерном, была всего лишь легендой. Но очень вероятно и даже правдоподобно, что высокопоставленные чиновники проявили интерес к компании Малиссе в надежде получить большую прибыль. Они также могли интриговать, чтобы добиться благосклонности от откупщиков налогов. Возможно, агенты компании спекулировали в свою пользу, прикрываясь ее привилегиями. Более того, не исключено, что сам Людовик XV вложил в эту компанию свои личные средства. В 1792 году ведавший расходами на содержание монарха интендант, г-н де Септёй, закупая продовольствие за границей, точно так же будет спекулировать в пользу Людовика XVI на падении курса валют.

Когда Неккер организовал поставки зерна из-за границы, под подозрение попали все, кому передавали его распоряжения и кто соглашался хранить государственные запасы в провинциях. То же самое относилось к муниципалитетам и торговцам, которые стали посредниками высокопоставленных чиновников. Это убеждение разделял не только народ, который Тэн бранил за глупость. Парижский книготорговец Арди, записав в декабре 1788 года, что столичный парламент обсуждал ситуацию со спекуляцией, но так и не решился инициировать судебное разбирательство, пришел к следующему выводу: «Этот план исходил с такой высоты, что, с учетом обстоятельств, судьи не могли до него дотянуться, проявив тем самым осторожность и благоразумность». Перро, секретарь герцога де Бёврона [д’Аркура], губернатора Нормандии, писал 23 июня: «Я никак не могу избавиться от мысли, что интендант и муниципальные чиновники (из Кана) являются главными агентами монополии». 26 сентября 1788 года мэр Ле-Мана Негрие де ла Ферьер обвинял жандармерию в том, что она берет взятки от перекупщиков.

Нельзя исключать, что ненависть разжигали подслушанные слугами преступно легкомысленные разговоры представителей высшего света, которые затем передавались из уст в уста в искаженном виде. «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные» – нет никаких доказательств, что королева действительно произнесла эту фразу, но вполне возможно, что ее мог себе позволить один из придворных, не придавая ей, впрочем, серьезного значения. В приписываемых Фулону словах о том, что народу остается только есть траву, тоже нет ничего исключительного: в Лон-ле-Сонье двух членов парламента обвинили в том, что они хотели «заставить народ питаться травой». В Сент-Море (Турень) местного королевского прокурора и его сына обвинили в оскорбительных высказываниях: «Чтобы выжить, нищие крестьяне будут вынуждены есть траву и коренья и варить своим детям кашу со стружкой из мела, а знатные особы не смогут наесться досыта даже ячменным хлебом». В Орлеане во II году революции (в 1794 году) бывшего эшевена[20] арестовали за то, что еще в 1789-м он якобы заметил: «Если бы маленькие девочки умерли, то хлеба хватило бы на всех». Кто-то передавал эти слова в еще более страшной форме: «Надо бросать детей в реку, потому что хлеб слишком дорог».

Многие люди, чей статус, должность или более или менее искаженные слова вызвали народный гнев, стали жертвами бунтов как до 14 июля, так и после: в марте в Безансоне ограбили несколько членов местного парламента, другим парламентариям удалось спастись бегством. 22 июля в Париже убили городского интенданта Бертье и его тестя Фулона, и та же участь постигла торговцев Пеллисье в Бар-ле-Дюке и Жирара в Туре. Мэр Шербура, который также исполнял обязанности субинтенданта и помощника бальи, увидел, как разрушали его дом, и смог убежать лишь в самый последний момент. Так голодные бунты разрушали административный, судебный и даже правительственный аппарат.

Стоит отметить, что такое бедственное положение народа объяснялось чрезмерным налоговым бременем. То, что недовольство слишком высокими налогами