Долгое время здравомыслящие люди советовали привести в порядок королевские финансы. Распределение налогов было вызовом не только справедливости, но и здравому смыслу: справедливости – потому что чем богаче был человек, тем меньше он платил; здравому смыслу – потому что правительство, желая процветания сельского хозяйства, разоряло крестьян и делало для них невозможным накопление сбережений, без которых отсутствовал капитал для ведения хозяйства, а значит, не было и перспектив улучшений в земледелии.

Большинство генеральных контролеров финансов почти не волновали подобные проблемы. Но была другая, которую все они вынуждены были учитывать, – им необходимо было найти деньги для обеспечения государственных расходов. Эти расходы постоянно росли. По мере расширения полномочий королевской власти ей требовалось увеличивать численность бюрократического аппарата, жандармерии, полиции. Но с ростом цен неизбежно увеличивался и бюджет. Наконец, Людовик XVI вел войну в Америке, и она обошлась очень дорого. Даже если бы все его министры были экономными, они все равно не смогли бы избежать постоянного увеличения расходов. К несчастью для режима, французы того времени не желали в это верить: подобно своим предкам, они обвиняли в дефиците расточительность двора, раздувание бюрократического аппарата и жадность аристократии. Разумеется, Людовик XVI мог бы сэкономить: двор тратил огромные суммы, бесчисленными были не требовавшие труда синекуры, а офицеры обходились армии почти так же дорого, как весь остальной личный состав. Но серьезно сократить расходы было невозможно, не вступив в открытый конфликт со всей аристократией, а это означало бы не что иное, как королевскую революцию. Министры, пытавшиеся провести такие реформы, потерпели неудачу. Остальные прибегали к займам или мелким налоговым поборам. В конечном счете в 1787 году, когда кредит был исчерпан, генеральный контролер финансов Калонн посчитал, что ситуацию может спасти только введение нового налога с высокой доходностью. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что с разоренного народа много не возьмешь; Калонн был далеко не глуп и поэтому предложил распространить новый земельный налог и на привилегированные сословия. Он задумал действительно прекрасную реформу! Больше стали бы платить и богатые, и бедные, так что несправедливость в распределении налогового бремени осталась бы прежней – просто государственная казна получила бы передышку. Представителям привилегированных сословий, к которым обратились в рамках Собрания нотаблей, несмотря на то что их отобрал сам король, было легко взять на себя роль защитников «общественного блага» и добиться отставки Калонна. Когда к этому проекту вернулся Бриенн, его преемник, он не смог преодолеть сопротивление парламентов. Они потребовали созыва Генеральных штатов, утверждая, что только они имеют право одобрять введение новых налогов. В конце концов король сдался – впервые с 1614 года были созваны Генеральные штаты. Одновременно разгорелся другой конфликт, связанный с созданными Бриенном провинциальными ассамблеями. С провинциями их роднило только название, поскольку они учреждались не на уровне провинций, а в границах финансовых или интендантских округов и их главным недостатком было то, что их назначал сам король. Повсюду аристократия требовала восстановления прежних провинциальных штатов, избираемых, как и Генеральные штаты, тремя сословиями. В Дофине они стихийно собрались в июле 1788 года. Король в очередной раз капитулировал: он согласился на восстановление штатов в Дофине, Франш-Конте, Провансе и нескольких других провинциях. Так что, как отмечал Шатобриан, «самые суровые удары по древней конституции государства наносили дворяне. Революцию начали патриции, завершили ее плебеи».

Это первоначальное, сугубо аристократическое происхождение революции, от огласки которого воздержались многие писатели, объясняет жесткую реакцию третьего сословия. Оно также породило теорию заговора, организованного против горожан и крестьян привилегированными сословиями. Трудно было бы понять феномен Великого страха без этой теории. В конце концов, чего добивалась аристократия? Она стремилась к тому, чтобы вернуть себе управление государством: ее конфликт с Людовиком XVI был финалом борьбы, которую дворянство вело против королевской власти со времен Капетингов. Считалось, что аристократия яростно критиковала деспотизм и хотела заставить короля принять конституцию, чтобы он больше не мог провозглашать законы и вводить налоги без согласия Генеральных штатов. Это соответствует действительности, но также аристократия хотела сохранить прежний порядок, в соответствии с которым Генеральные штаты должны были оставаться разделенными на три сословия: каждое из них обладало одним голосом, таким образом, большинство голосов духовенства и дворян было обеспечено. Некоторые, опасаясь возможной коалиции духовенства с третьим сословием против дворянства, даже претендовали на то, чтобы правом вето обладало каждое сословие. При том виде, в котором аристократы планировали сформировать третье сословие, это вето не представляло бы для них опасности: они собирались проводить выборы депутатов через провинциальные штаты, в которых третье сословие было представлено только делегатами от привилегированных городских избирательных округов, купившими свои должности и, как правило, обладавшими дворянским титулом или стремившимися его получить. Именно поэтому высшее духовенство и дворянство Бретани так никогда и не попали в Версаль: король не захотел удовлетворить это требование. По этой же причине не участвовало в выборах большинство дворян Прованса. Если бы король уступил этому требованию, то депутаты третьего сословия в большинстве случаев фактически назначались бы самой аристократией, как это происходило в Палате общин в Англии.

Широко обсуждалось предложение духовенства и дворянства принимать бо́льшее участие в покрытии государственных расходов. Но не стоит преувеличивать: искренне готовы на это были лишь очень немногие – у большинства представителей привилегированных сословий вызывала возмущение одна только мысль о том, чтобы платить налоги, как простой народ. В Алансоне аристократы отказались вносить в наказы отказ от налоговых послаблений, и это не единственный пример. Остальные ограничились обещаниями помогать погашать долги и устранять дефицит бюджета или уточняли, что будут облагать себя налогами сами и отдельно. В любом случае, даже самые великодушные из них – те, кто соглашался платить налоги наравне с остальными, – дальше в своих благих намерениях не заходили. Их приводила в ужас сама идея нации, в которой все граждане имели бы одинаковые права: они рассчитывали сохранить свои почетные привилегии и оставить за собой офицерские чины, но еще больше хотели навсегда закрепить феодальные повинности. Придя к власти, аристократы прибегли бы к крайне жесткой реакционной политике. В письмах эпохи конца Старого порядка обнаруживаются многочисленные свидетельства такого состояния умов. Так, в 1767 году г-н де Роган-Шабо писал жителю своего имения в Жарнаке, чей родственник, как он сам утверждал, стал организатором протеста против сеньориальной монополии на хлебопекарную печь: «Ваш тесть родился вассалом моих предков, и даже не вассалом (этот титул полагается только дворянам), а всего лишь ленником и вилланом земли Жарнак. Он не может уклониться без разрешения короля, нашего общего господина, от какого бы то ни было права, установленного несколько веков назад прежними владельцами той земли, которую пахали его предки. Он должен знать, что я мало в