― Да что ж такое! ― выдыхаю я, сжимая кулаки и замечая, как мои щеки вспыхнули от досады.

Времени совсем не осталось. Схватив сумку, я бегу на урок, стараясь не думать о том, как нелепо выгляжу.

И о том, что меня в кои-то веки это стало беспокоить.

Спрашиваеться, из-за чего? Из-за того, что на меня будет смотреть этот красавчик Грейсон?

Можно подумать, мне есть до него дело.

Аудитория уже гудит вовсю: студенты шуршат пергаментами, роняют карандаши и перья, перебрасываются язвительными фразочками. Плюхаюсь на свободное место у окна, стараясь дышать ровно и не просто не думать ни о чем, но волосы, как назло, лезут в глаза, как никогда раньше.

Такое ощущение, будто я только сейчас начала замечать, что они у меня есть.

Смахиваю их с лица и вижу, как степенной походкой между рядами проходит профессор Грейсон. В роскошном бирюзовом камзоле, темно-красном галстуке, что ярким пятном выделяется на фоне белой рубашки. Он чем-то похож на адепта: слишком молод, чтобы быть профессором. Но все же он не адепт, потому что все резко замолчали и уставились на него, и в тишине даже стал слышен скрип его туфлей.

Боюсь вздохнуть. Просто мне кажется, что это будет слишком громко. Или что в горле сейчас запершит, и я закашляюсь. Вот так всегда бывает в неподходящий момент. Вспомнить хотя бы тот случай, когда я растянулась на полу перед всеми. Нет, чтобы упасть в обморок прилично, когда никто не смотрит, в тихом темном углу…

Грейсон начинает перекличку ― стандартная процедура на всех занятиях при знакомстве адептов с профессорами. Но в его низком глубоком голосе проскальзывает едва заметное презрение. Словно он не считает достойным уважения никого в этом кабинете, кроме себя.

Нервы натягиваются до предела, когда этот надменный красавчик произносит мое имя.

Встаю, потому что так положено ― отдать честь тому, кто будет тебя учить в течение нескольких лет. Неудивительно, что после того, как он словно выплюнул мое имя и скривил красиво очерченные губы, мне резко перехотелось это делать. Поэтому, встав, я смотрю прямо перед собой, чтобы не встречаться с ним взглядом.

Чтобы он не прочел в нем все, что я о нем думаю.

― Эйлин Фелл, ― повторяет он так, словно пробует это звучание на вкус. Невольно вздрагиваю от его надменного холодного тона. ― Вы, наверное, считаете мой предмет недостаточно серьезным, чтобы прийти в таком виде?

Недоуменно вскидываю на него глаза. Что он имеет в виду?

― Не понимаю, о чем вы, профессор, ― проговариваю как можно вежливее, хотя внутри все сжимается в пружину.

Тот насмешливо приподнимает бровь.

― Смею предположить, вы не смотрелись сегодня в зеркало, адептка Фелл. ― По кабинету проходят шепотки. ― Ваши волосы похожи на гнездо какой-то дикой твари… Вы считаете приемлемым выделяться всеми возможными способами, верно?

Смех прокатывается по кабинету, неприятный и колкий. Жар приливает у меня к лицу. Стискиваю зубы и дышу, стараясь держать себя в руках.

― Нет. Вы ошибаетесь, ― тихо и спокойно говорю я. И, наверное, зря, потому что на бледном лице Грейсона начинают проступать красные пятна.

― То, что у вас особый чин, ― с особым презрением произносит он, раздувая ноздри и подходя ближе, ― не дает вам право дерзить профессорам и выглядеть, как бродячая кошка, которую трижды ударило молнией. Хотя… ― Он делает вид, что задумывается, ― может, я и ошибаюсь.

Стискиваю руки в кулаки. Что он себе позволяет?!

— Профессор, это не практический урок. ― Мой голос звучит ровно, но внутри меня все дрожит от едва сдерживаемой злости. — Мои волосы не упадут в снадобье и не загорятся от заклинания. Так какая разница?

Грейсон краснеет еще больше, а его миндалевидные серые глаза сужаются в щелки. Он шагает ближе, сжимая журнал со списком адептов, да так, что костяшки белеют.

— Какая разница?! — В его тоне сквозит неприязнь. — Вы считаете себя настолько особенной, что дисциплина вас не касается?

Выпрямляюсь, отвожу плечи назад. Мое сердце выдает странные кульбиты, но я держусь.

— Я бы их убрала, если б могла! Они не поддаются — ни заколки, ни ленты их не держат. Это не моя вина, поймите!

Грейсон задыхается от гнева, его лицо становится почти багровым, под цвет его галстука. Что же, он думает, что я играю с ним? Идиот. Какой идиот.

— Тогда постригитесь налысо! — выпаливает он, наверняка забыв о том, что профессору негоже так себя вести. — Проблема решится раз и навсегда!

Смех в аудитории становится все громче, кто-то даже хлопает ладонью по столу от восторга. Сглатываю образовавшийся ком в горле