были просто двумя людьми, связанными странной, необъяснимой нитью.

Рози закончила, но не отпустила его руку сразу. Её пальцы замерли поверх бинта, чувствуя тепло его ладони. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

Калеб смотрел на неё. В его светлых глазах было что-то, чего она не могла назвать. Не благодарность — что-то глубже. Что-то, похожее на тихое, осторожное изумление. Словно он не ожидал, что кто-то когда-нибудь будет заботиться о нём вот так.

— Спасибо, — сказал он одними губами.

Рози кивнула и медленно отпустила его руки. Она поднялась, убрала мазь и тряпицы, поставила грязные миски в таз для мытья. Калеб тоже встал и, как обычно, потянулся помочь, но она остановила его:

— Сегодня я сама. У тебя руки.

Он замер, потом медленно опустился обратно на табурет. И остался сидеть, глядя на свои забинтованные ладони, пока она мыла посуду. В кухне было тихо и тепло. Пахло травами, свечным воском и чем-то ещё — может быть, тем самым хрупким, едва зародившимся доверием, которое сегодня чуть не разбилось вдребезги, как тот горшок. Но уцелело. Рози вытерла руки и обернулась. Калеб всё ещё сидел за столом, и в свете свечи его лицо казалось почти умиротворённым.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, Рози, — ответил он.

И в том, как он произнёс её имя — мягко, с чуть заметным акцентом, — было что-то, от чего её сердце пропустило удар.

Она поднялась наверх, в свою спальню. Закрыла дверь. Но сегодня не стала запирать её на ключ. Просто легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли его руки. Шрамы, порезы, бинты, которые она наложила. И его глаза — светлые, внимательные, смотрящие на неё так, словно она сделала нечто невероятное. Рози улыбнулась в темноте. Напряжение, державшее её в тисках весь день, понемногу отпускало. Она всё ещё боялась. Но теперь к страху примешивалось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, чему она пока боялась дать имя.

Внизу, в своей комнате, Калеб лежал на лоскутном одеяле и смотрел на свои забинтованные руки. Он всё ещё чувствовал прикосновение её пальцев — осторожное, почти невесомое. Она касалась его так, словно он был чем-то ценным. Чем-то, что можно сломать, но можно и исцелить.

Он закрыл глаза.

Город спал. И впервые за много лет Калеб чувствовал не только боль, но и что-то другое. Что-то, что он уже не надеялся когда-либо испытать.

Надежду.

"Я буду здесь. Это не угроза им. Это обещание вам..."

День начался с мелкого, моросящего дождя. Калеб проснулся от стука капель по стеклу — звук, который он не слышал целую вечность. В Миррадине дожди были редкими, а в бойцовских ямах их не слышал вовсе никто: над ареной натягивали тент, чтобы зрители не мокли.

Он полежал немного, прислушиваясь. Дождь шелестел по листьям жасмина за окном. Где-то на кухне хлопнула дверь — Рози уже встала. Пора.

Когда он вошёл на кухню, она стояла у плиты и помешивала кашу. Обернулась на звук его шагов, и Калеб заметил, что сегодня она не вздрогнула. Не напряглась. Просто посмотрела и кивнула:

— Доброе утро. Садись.

— Доброе, — ответил он, устраиваясь на своём месте.

Завтрак прошёл в привычной тишине, но теперь эта тишина была другой. Уютной, как старое одеяло. Рози даже улыбнулась, когда Моррис, требуя подачки, нагло залез передними лапами на стол. Улыбка у неё была хорошая — редкая, но оттого ещё более ценная.

После завтрака она объявила план на день:

— Дождь, так что в саду сегодня не поработаешь. Будем разбирать кладовку. Я уже год собираюсь, да всё руки не доходят. А Томас посидит в лавке, покупателей в такую погоду немного.

Калеб кивнул. Кладовка так кладовка.

Кладовка располагалась в дальнем конце коридора, рядом с его комнатой. Маленькое помещение без окна, забитое ящиками, горшками, мешками с землёй, старыми инструментами и прочим хламом, который копился годами. Пахло пылью, сушёными травами и чем-то затхлым.

Рози упёрла руки в бока и окинула пространство решительным взглядом:

— Вытаскиваем всё в коридор, сортируем, потом моем полки и возвращаем только нужное. Остальное — на выброс.

Работа закипела. Калеб вытаскивал тяжёлые ящики, Рози перебирала содержимое, раскладывая по кучкам: «оставить», «в лавку», «на выброс». Двигались они слаженно, почти не разговаривая, но в этой слаженности было что-то правильное. Что-то, от чего внутри Калеба разливалось спокойствие.

Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не ждёт подвоха. Не ждёт, что его ударят, унизят, заставят делать что-то бессмысленное. Он просто работал. Рядом с ней.

В лавке тем временем было тихо, но не безлюдно. Томас сидел за прилавком, лениво перебирая ленты для букетов, когда звякнул колокольчик над дверью.

Первой пришла госпожа Ивонна — пожилая вдова, жившая через три дома от лавки. Она заходила каждую неделю за свежими цветами для дома и каждый раз говорила одно и то же.

— Ох, тимус, мальчик мой, как ты вырос! — пропела она, стряхивая капли дождя с зонтика. — А где же наша Рози?

— Занята, госпожа Ивонна, — вежливо ответил юноша. — Вам как обычно? Лаванда и ромашки?

— Да, милый, и добавь веточку розмарина, что-то голова тяжёлая к дождю.

Томас собрал букет, завернул в бумагу, принял монеты. Госпожа Ивонна, уходя, задержалась в дверях и хитро прищурилась:

— А что это за эльф у вас, говорят, появился? Высокий такой, светлый? Вся улица уже судачит.

Томас покраснел и пробормотал что-то невразумительное. Вдова усмехнулась и ушла, оставив после себя запах лавандовых духов и лёгкое беспокойство.

Следом за ней в лавку ввалился мастер Грегор — кузнец, огромный, бородатый, с руками-лопатами. Он приходил не за цветами, а просто поболтать с Рози, на которую положил глаз ещё с прошлой зимы. Увидев за прилавком одного Томаса, он нахмурился:

— А хозяйка где?

— Занята, — повторил Томас, мысленно закатывая глаза.

Грегор потоптался у прилавка, сделал вид, что рассматривает горшки с геранью, потом буркнул что-то про «в другой раз зайду» и вышел под дождь.

Томас выдохнул. Грегор был неплохим человеком, но его ухаживания за Рози были такими неуклюжими и настойчивыми, что даже он, семнадцатилетний парень, понимал: госпожа Рози не заинтересована. Совсем.

Ближе к полудню заглянул господин Альвин — городской клерк, сухой, педантичный, в неизменном сером сюртуке. Он всегда покупал один и тот же букет — три белые розы — и уносил их на кладбище, к жене, умершей пять лет назад. Томас молча собрал букет, принял деньги, и