Деньги будут поступать на счёт в королевском банке. Делай с ними что хочешь. Расширяй лавку. Построй новую теплицу. Купи Розалинде самое красивое платье, какое найдёшь. Или просто отложи на будущее. Это твоё.

Калеб долго смотрел на пергамент. Потом поднял глаза на отца.

— А Элиан? Он согласен?

Отец вздохнул.

— Элиан сам предложил это. Когда он вернулся с юга, он был... сломлен. Я никогда не видел его таким. Он сказал, что ты жив, что он нашёл тебя, и что ты должен получить свою долю. Он не объяснил, почему ты исчез и где был все эти годы. Я не спрашивал. Я чувствую, что там что-то тёмное, о чём вы оба молчите. И я не хочу знать. Я слишком стар, чтобы судить своих сыновей. Я просто хочу, чтобы вы оба были живы. И чтобы у вас было будущее.

Калеб посмотрел на пергамент, потом на Розалинду. Она чуть заметно кивнула. Он взял пергамент.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я принимаю. Не для себя. Для нас.

Отец улыбнулся — впервые за вечер. Улыбка была усталой, но искренней.

— Тогда решено.

Отец прожил у них три дня.

Ел за их столом, гулял по саду и расспрашивал Розалинду о розах. Он оказался на удивление простым в общении — не чванливым лордом, а уставшим стариком, который хотел наверстать упущенное.

Он рассказывал о матери Калеба. Леди Ириэль жила в замке, всё ещё ухаживала за своими садами и всё ещё ждала. Когда отец сказал ей, что их сын жив, она упала в обморок, а потом плакала три дня — не от горя, от счастья.

— Она хотела поехать со мной, — сказал отец в последний вечер. — Но дорога тяжела, а она не молодеет. Она просила передать, что ждёт тебя. Когда будешь готов. Если будешь готов.

Калеб долго молчал. Потом кивнул.

— Когда-нибудь, — сказал он. — Не сейчас. Но когда-нибудь.

На четвёртое утро отец уехал. Он обнял Калеба на прощание — долго, крепко, по-мужски скупо, но с чувством. Потом взял руку Розалинды и поцеловал её, как целуют руку леди.

— Береги его, — сказал он. — И себя береги.

— Обещаю, — ответила она.

Они стояли на крыльце и смотрели, как всадник удаляется по улице, пока его фигура не скрылась за поворотом. Калеб держал Розалинду за руку и молчал. Но в его глазах был покой.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он повернулся к ней и улыбнулся — той самой редкой, драгоценной улыбкой.

— У меня есть отец, — сказал он. — У меня есть мать, которая ждёт. У меня есть брат, который пытается исправить прошлое, даже если я не готов его простить. И у меня есть ты. Я больше чем в порядке. Я счастлив.

Она обняла его, и они стояли так, на крыльце своего маленького дома, под серым февральским небом, и знали: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе.

Вечером, когда они сидели у очага, Калеб вдруг сказал:

— Знаешь, что я сделаю с первой долей наследства?

— Что? — спросила Розалинда, кладя голову ему на плечо.

— Построю тебе вторую теплицу. С подогревом. Чтобы ты могла выращивать розы даже зимой. И закажу те самые эльфийские саженцы с серебристым отливом, о которых рассказывала мать. «Звёздные розы». Они будут цвести здесь. Для тебя.

Она подняла голову и посмотрела на него. В его глазах горел огонь — не тот холодный огонь арены, а тёплый, живой, обещающий.

— Ты романтик, Калеб Элландил, — прошептала она.

— Только для тебя, Розалинда Майер.

Он поцеловал её, и за окном снова пошёл снег — мягкий, пушистый, укрывающий Миррадин белым одеялом. А в маленьком доме на окраине горел очаг, мурчал кот, и двое людей, прошедших через ад и нашедших друг друга, строили планы на будущее.

И это будущее было прекрасным.