только из-под двери его комнаты пробивалась тонкая полоска света. Он не спал.

Она остановилась у двери и занесла руку, чтобы постучать, но передумала. Вместо этого она просто толкнула дверь — тихо, без скрипа, петли были хорошо смазаны.

Калеб сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. В руках он держал книгу, но не читал — смотрел в темноту за окном, где падал редкий снег. Свет одинокой свечи на прикроватном столике падал на его лицо, делая его мягче. Он был без рубахи — только тонкое одеяло, наброшенное на бёдра, — и в этом полумраке его тело казалось вырезанным из слоновой кости. Шрамы на груди и плечах, старые и новые, серебрились в свете свечи, как карта пережитой боли.

Он поднял голову, услышав движение, и их взгляды встретились.

— Рози? — в его голосе было удивление, смешанное с чем-то ещё. С надеждой? Со страхом?

Она не ответила. Просто вошла, закрыла за собой дверь и остановилась у края кровати. Шаль соскользнула с плеч и упала на пол, но она не подняла её. Она смотрела на него и молчала, потому что все слова, которые она приготовила, вдруг показались ненужными.

Калеб медленно отложил книгу. Его глаза — светлые, внимательные, такие знакомые — изучали её лицо. Он видел всё: её решимость, её страх, её желание. И он ждал. Всегда ждал, позволяя ей самой выбирать.

— Я хочу остаться, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Сегодня. С тобой. Если ты... если ты хочешь.

Он выдохнул — долго, прерывисто, словно всё это время не дышал.

— Иди сюда, — сказал он тихо и протянул к ней руку.

Она взяла её. Его пальцы — тёплые, шершавые, знакомые — сомкнулись вокруг её ладони, и он потянул её к себе. Медленно, очень медленно, давая ей время передумать. Она не передумала.

Она опустилась на край кровати, и теперь их лица были совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, видела, как бьётся жилка на его шее, как расширились его зрачки. Он не двигался. Ждал.

И тогда она поцеловала его.

Не так, как раньше — украдкой, торопливо, с оглядкой на дверь. По-настоящему. Глубоко. С полной отдачей. Её губы впились в его, и она почувствовала, как он вздрогнул — всем телом, от неожиданности или от желания, она не знала. Его руки поднялись и легли на её плечи, не притягивая, просто касаясь, словно он всё ещё спрашивал разрешения.

Она ответила, прижавшись ближе. Её ладони легли на его грудь — горячую, с перекатами мышц под гладкой кожей, — и она почувствовала, как бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Для неё.

— Рози, — выдохнул он в её губы, и в этом имени было всё: вопрос, мольба, обещание.

— Я не боюсь, — прошептала она. — Не сегодня. Не с тобой.

Он заглянул в её глаза, ища там тень страха, но не нашёл. И тогда его руки ожили.

Он стянул с неё ночную рубаху — медленно, бережно, боясь повредить. Ткань скользнула по плечам, по груди, по бёдрам и упала на пол вслед за шалью. Рози осталась обнажённой перед ним, и её первым порывом было прикрыться — старая привычка, въевшаяся в кости. Но она заставила себя опустить руки.

Он смотрел на неё. Долго. Жадно. Благоговейно.

— Ты прекрасна, — сказал он, и в его голосе было столько искренности, что у неё защипало в глазах. — Ты самое прекрасное из всего, что я видел.

Она не верила ему — не могла поверить после всего, что с ней сделали, после всех слов Джеймса о том, что она «никчёмная» и «никому не нужна». Но сейчас, глядя в его глаза, она почти поверила.

Он притянул её к себе и уложил на постель — на лоскутное одеяло, которое она сама сшила долгими зимними вечерами. Его тело накрыло её, но не давило — он держал свой вес на локтях, оставляя ей пространство, давая ей контроль. Его губы нашли её губы, потом спустились ниже — к шее, к ключицам, к груди. Он целовал её везде, медленно, тщательно, словно запоминал каждый дюйм её кожи. Его руки гладили её бока, живот, бёдра, но никогда не заходили дальше, чем она позволяла.

Она позволяла всё.

Впервые за долгие годы её тело не было полем битвы. Оно было садом, в который он входил с благоговением, не вытаптывая цветы, а поливая их. Каждое его прикосновение было вопросом, каждый поцелуй — обещанием. Он не брал — он просил. И она давала — щедро, свободно, без страха.

Когда он вошёл в неё, она не замерла. Не улетела к потолку считать трещины. Она осталась здесь, в своём теле, с ним. Чувствовала его. Чувствовала, как они движутся вместе, медленно, словно танцуют под музыку, которую слышат только они. Чувствовала, как его дыхание сбивается, как его губы шепчут её имя — снова и снова, как молитву.

И когда волна наслаждения накрыла её — неожиданно, ослепительно, — она вскрикнула и вцепилась в его плечи, и он поймал её, удержал, не дал упасть.

Потом была тишина. Они лежали, переплетённые, влажные, дышащие в унисон. Его пальцы гладили её волосы, разметавшиеся по подушке, а она водила ладонью по его груди, обводя старые шрамы. За окном падал снег — беззвучно, укрывая город белым одеялом.

— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Как будто это было самой очевидной вещью в мире.

Она подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были влажными — то ли от свечи, то ли от чего-то ещё.

— И я люблю тебя, — ответила она. И впервые за долгие, тёмные годы эти слова не были ложью. Не были попыткой задобрить, успокоить, вымолить пощаду. Они были правдой.

Он поцеловал её в лоб, и она уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах — лавровое мыло, земля, розы и под всем этим он сам, живой и настоящий.

— Останься, — прошептал он.

— Я никуда не уйду, — ответила она. — Никогда.

Она уснула в его объятиях — впервые за много лет не одна, не настороже, не готовая вскочить от каждого скрипа. Спала глубоко, спокойно, без снов.

А он лежал без сна и смотрел на неё. На её ресницы, подрагивающие во сне. На волосы, разметавшиеся по подушке. На карминовые губы, чуть приоткрытые, всё ещё хранящие вкус его поцелуев. И чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, чему он наконец мог дать имя.

Счастье.

Утром Рози проснулась первой. Свет был серым и мягким