разговаривать с деревьями. Об отце, который брал его на охоту и показывал, как читать следы зверей. О братьях — без гнева, просто как о факте: Элиан, красивый и обаятельный, и Тарион, сильный и молчаливый.

— Я любил их, — сказал он однажды вечером, глядя в огонь. — Несмотря ни на что. Когда я очнулся в караване, я не мог поверить. Я думал, что это ошибка, что они не могли... А потом годы шли, и я понял: могли. И сделали. Но где-то глубоко внутри я всё ещё помню, как Элиан учил меня стрелять из лука. Как Тарион носил меня на плечах, когда я уставал на прогулках. Это не исчезает. Даже если хочешь, чтобы исчезло.

Розалинда молча гладила его по волосам. Она понимала. Сложные, запутанные чувства к тем, кто должен был любить и защищать, а вместо этого предал. Она чувствовала то же самое к Джеймсу — ненависть, смешанную с памятью о том, каким он был вначале.

Отец приехал на закате.:

Розалинда увидела его первой. Она стояла у окна лавки, поправляя букет, когда на улице показалась карета, запряженная четверкой черных лошадей. Из кареты вышел мужчина высокий, седой, в тёмно-синем плаще, подбитом мехом. Он ехал медленно, словно давая себе время, и его взгляд скользил по вывеске «Розы Миррадина», по витрине с цветами, по скромному фасаду.

Она вышла на крыльцо. Теперь она видела его лицо: изрезанное морщинами, с теми же светлыми глазами, что у Калеба, и теми же высокими скулами. Он был старше, чем она представляла. Горе состарило его раньше времени.

— Госпожа Майер? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Лорд Элландил, — она склонила голову. — Ваш сын... он ждёт вас. В саду.

Отец кивнул и пошёл за ней. Он не спрашивал, как Калеб выглядит, что с ним стало, готов ли он к встрече. Он просто шёл — медленно, опираясь на дорожную трость, — и в его глазах была такая надежда, смешанная со страхом, что Рози отвела взгляд.

Она остановилась у калитки в сад и указала вглубь, где среди голых зимних кустов виднелась теплица.

— Он там.

Отец пошёл один. Рози осталась у калитки, прижав руку к груди, где бешено колотилось сердце.

Калеб услышал шаги.

Он стоял спиной к входу, пересаживая молодой саженец розы, когда гравий захрустел под чужими ногами. Шаги были тяжёлыми, неровными — так ходят старики или те, кто несёт на плечах слишком много лет.

Он не оборачивался. Боялся.

— Калеборн, мальчик мой.

Голос, надтреснутый, но такой знакомый, что у него перехватило дыхание. Так его называли в детстве. Только отец и мать. Калеборн — полное имя, которое он почти забыл.

Он медленно повернулся.

Отец стоял в нескольких шагах, опираясь на трость, и смотрел на него. Его лицо было бледным, а в светлых глазах — тех самых, что Калеб видел каждое утро в зеркале, — стояли слёзы.

Они смотрели друг на друга. Отец — на сына, которого считал мёртвым много лет. Сын — на отца, которого не надеялся увидеть снова.

— Ты жив, — выдохнул отец. — Боги, ты жив.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Трость выпала из его руки и покатилась по гравию, но он не заметил. Он шёл к Калебу, и его плечи тряслись, а по щекам текли слёзы.

Калеб не двигался. Он стоял, замерев, с перепачканными землёй руками, в старой рабочей рубахе, с секатором на поясе, и не мог поверить, что это происходит.

Отец дошёл до него и остановился. Они были одного роста — Калеб даже чуть выше, — но сейчас отец казался меньше, словно годы и горе сжали его.

— Мой мальчик, — прошептал он. — Мой мальчик.

И обнял его.

Калеб застыл. Его руки висели вдоль тела, не зная, что делать. Он не помнил, когда его в последний раз обнимали вот так — не Розалинда, не с любовью женщины, а с той особенной, грубой нежностью отца, который думал, что потерял сына навсегда.

А потом он сломался.

Его руки поднялись и обняли отца в ответ. Он уткнулся лицом в его плечо, пропахшее дорогой, конским потом и чем-то ещё — чем-то, что он помнил с детства. Запах отца. Запах дома.

Они стояли так долго, не говоря ни слова. Двое мужчин, разделённых годами лжи и горя, наконец нашедших друг друга. Оба плакали.

Рози, наблюдавшая издалека, отвернулась и вытерла глаза. Она не хотела мешать. Это был их момент.

Позже, когда смеркалось, они сидели в кухне втроём.

Отец — лорд Келеборн Элландил, наместник северного княжества, — сидел за грубым деревянным столом, пил травяной отвар из простой глиняной кружки и смотрел на сына так, словно не мог насмотреться. Калеб сидел напротив, и его рука лежала на столе, переплетённая с рукой Розалинды.

Разговор шёл трудно. Отец не спрашивал о годах рабства — возможно, боялся услышать. Калеб не рассказывал — возможно, не хотел ранить. Они говорили о другом: о замке, о садах матери, о том, как изменилось княжество за эти годы. О простых вещах, которые не причиняли боли.

Потом отец заговорил о наследстве.

— Я стар, — сказал он прямо. — Я думал, что потерял тебя, и готовил Элиана к роли наследника. Он справляется. Земли в порядке, арендаторы довольны, доходы стабильны. Я не могу просто отнять у него то, что он строил годами. Но ты — мой сын. Мой настоящий наследник. И ты должен получить своё.

Калеб покачал головой.

— Мне не нужны земли. Не нужен титул. У меня есть дом. У меня есть дело. У меня есть Розалинда. Это всё, что я хочу.

— Я знаю, — отец посмотрел на их сплетённые руки, и в его глазах промелькнула тень улыбки. — Элиан рассказал мне о ней. О том, как она отказалась продать тебя за состояние. О том, как она дала тебе свободу, хотя могла бы удержать. Я благодарен ей больше, чем могу выразить словами.

Розалинда покраснела и опустила глаза.

— Но наследство — это не только земли и титул, — продолжил отец. — Это твоё право. Право, которое у тебя отняли. Я не могу вернуть тебе годы, Калеборн. Но я могу дать тебе то, что принадлежит тебе по рождению.

Он помолчал, потом достал из внутреннего кармана сложенный пергамент.

— Я разделил состояние на две равные части. Элиан остаётся управляющим землями — он знает их, и люди знают его. Но половина всех доходов отныне принадлежит тебе. Это не благотворительность. Это справедливость. Ты можешь никогда не ступить на север, если не захочешь.