— Ничего, — отрезала она, проходя за прилавок. — Всё в порядке. Работай.

Юноша переглянулся с Моррисом, который лениво свесил лапу с подоконника. Кот зевнул, не проявив никакого интереса к происходящему.

Остаток дня Рози избегала Калеба.

Она находила дела только в лавке, в передней части дома, где угодно, лишь бы не пересекаться с ним. Когда он зашёл спросить, нужно ли ещё что-то полить в теплице, она ответила коротко, не поднимая глаз, и тут же отправила его в дальний конец сада перекапывать грядку под осенние луковичные.

Томас заметил перемену, но благоразумно молчал. Только бросал на неё обеспокоенные взгляды, когда думал, что она не видит.

Калеб тоже заметил. Он не был глупцом. Он видел, как она вздрагивает, когда он оказывается поблизости. Как отводит взгляд. Как находит причины уйти в другую часть дома, едва он появляется. Он не пытался заговорить снова, не навязывался. Просто делал свою работу — тщательно, молчаливо, стараясь быть как можно незаметнее.

К вечеру Рози чувствовала себя выжатой как лимон. Она сидела за прилавком, глядя в одну точку, и ненавидела себя. Ненавидела свою слабость, свой страх, свою неспособность отличить угрозу от помощи. Калеб пытался защитить её от падающего горшка, а она отреагировала так, словно он собирался её ударить.

Глупо. Несправедливо. Но страх не слушал голоса разума. Он жил глубоко внутри, в тех тёмных углах души, куда Рози сама боялась заглядывать.

Томас ушёл домой, пожелав спокойной ночи и ещё раз тревожно на неё посмотрев. Рози осталась в лавке одна. Солнце уже садилось, и длинные тени ползли по полу.

Она услышала шаги в коридоре — знакомые, мягкие, почти бесшумные. Калеб остановился в дверях, отделяющих жилую часть дома от лавки. Он не вошёл, просто стоял там, и Рози чувствовала его взгляд затылком.

— Я закончил в саду, — сказал он негромко. — Грядка вскопана. Луковичные можно сажать.

— Хорошо, — ответила она, не оборачиваясь. — Спасибо.

Пауза. Долгая. Рози слышала его дыхание — спокойное, ровное. Он не уходил.

— Рози.

Она вздрогнула от звука своего имени. Он произнёс его мягко, почти осторожно, словно боялся спугнуть.

— Я все понимаю. Но… Я просто хотел помочь.

И ушёл.

Рози осталась сидеть в темнеющей лавке, глядя на свои руки, сцепленные на коленях. В горле стоял ком. Она не плакала — она давно разучилась плакать. Но что-то в этих простых словах — «я понимаю, я просто хотел помочь» — пробило брешь в стене, которую она строила годами.

Она не пошла на кухню готовить ужин. Не смогла. Вместо этого она поднялась наверх, в свою спальню, и закрыла дверь. Не на ключ — просто закрыла.

Через час, когда совсем стемнело, Рози снова спустилась.

Она не знала, зачем. Может быть, голод оказался сильнее страха. Может быть, что-то другое — тихий голос внутри, который шептал, что хватит прятаться. Что он не Джеймс. Что он не сделал ничего плохого. Что он просто пытался защитить её от падающего горшка.

На кухне горела одинокая свеча. Калеб сидел за столом, опустив голову, и не сразу заметил её появление. Перед ним стояла нетронутая миска с едой — он ждал её. Ждал, хотя не знал, придёт ли она.

Рози замерла в дверях. Сердце всё ещё колотилось быстрее обычного, но паника отступила. Она сделала шаг, другой, села напротив.

Калеб поднял глаза. В свете свечи его лицо казалось ещё более резким, скульптурным — высокие скулы, твёрдая линия подбородка, светлые глаза, в которых отражалось пламя. Он ничего не сказал, только чуть подвинул к ней миску.

Она взяла ложку.

Ели молча. Тишина была другой — не напряжённой, а усталой. Как будто они оба выдохнули после долгого дня, полного невысказанных слов и неловких взглядов. Слышно было только, как ложки постукивают о глиняные миски, да Моррис мурчит где-то под столом.

Рози доела первой и уже хотела встать, чтобы убрать посуду, когда её взгляд упал на его руки.

Она замерла.

Пальцы Калеба — длинные, с изящными костяшками, которые выдавали эльфийскую кровь, — были покрыты мелкими порезами. Тонкие красные линии пересекали ладони, подушечки пальцев, тыльную сторону. Кое-где запеклась кровь, смешанная с землёй. Он даже не потрудился промыть их как следует — просто сполоснул водой из колодца и забыл.

Глиняный горшок. Осколки, которые он собирал голыми руками. Собирал, пока она пряталась в лавке, не в силах смотреть ему в глаза.

Что-то внутри Рози дрогнуло.

— Твои руки, — сказала она тихо, и её голос прозвучал хрипло после долгого молчания.

Калеб опустил взгляд на свои ладони, словно только сейчас заметил порезы.

— Пустое, — ответил он ровно. — Заживёт.

— Это не пустое, — Рози уже поднялась. — Подожди.

Она подошла к буфету, достала чистую тряпицу, маленькую баночку с заживляющей мазью, — и полоску мягкого льняного бинта. Вернулась к столу, поставила всё перед собой и села напротив него.

— Дай руки, — сказала она.

Калеб колебался. В его светлых глазах промелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, недоверие. Но он медленно протянул ладони через стол.

Рози взяла его правую руку.

Прикосновение обожгло. Она не касалась мужчины вот так — добровольно, заботливо — с тех пор, как Джеймс... Она оборвала эту мысль. Сейчас был другой момент. Другой мужчина. Другие руки.

Она обмакнула тряпицу в тёплую воду из чайника и начала осторожно промокать порезы. Калеб не шевелился. Его рука лежала в её ладонях — большая, с длинными пальцами, покрытая старыми шрамами и свежими ранками. Рука, которая убивала. Рука, которая сегодня срезала шипы с роз с такой осторожностью, словно боялась причинить им боль.

— Зачем ты собирал осколки руками? — спросила она, не поднимая глаз. — Там были рукавицы в сарае.

— Не подумал, — ответил он так же тихо. — Хотел убрать быстро. Чтобы вы не порезались, когда вернётесь.

Рози замерла на мгновение. Он думал о ней. Даже тогда, когда она убежала, не сказав ни слова, не поблагодарив, не посмотрев в его сторону. Он собирал осколки голыми руками, чтобы она не поранилась.

Она сглотнула ком в горле и продолжила работу.

Сначала правую руку. Промыть каждый порез, осторожно, нежно. Нанести мазь — тонким слоем, чтобы не щипало. Обернуть бинтом, не туго, но надёжно. Её пальцы двигались привычно — она много раз перевязывала свои собственные порезы после работы с розами.

Потом левую руку. Та же процедура. Вода, мазь, бинт. Тишина между ними стала плотной, осязаемой. В ней было что-то интимное, почти сакральное. Свеча отбрасывала тёплые блики на их лица, и в этом полумраке они