нравственного прогресса. Таким образом, по мнению Киреева, власть государя должна быть основана не на правовых установлениях, а на этико-религиозных нормах, признаваемых всем обществом.

Как уже было сказано выше, Киреев писал, что на Западе отношения церкви и государства «нормируются враждой, на которой основана западная жизнь», поэтому союз их уничтожен и связь прервана. Это произошло из-за вмешательства их в дела друг друга, выход был найден формулой «свободная церковь в свободном государстве»[105], однако, по мнению Киреева, это всего лишь камуфлирование проблемы «либеральной личиной», а не работающее решение. Он считал, что всеми идеалами, которых еще придерживается западное общество, оно обязано остаткам христианской нравственности. Иное дело русский народ:

«В Православии заключаются не только залог самобытного, духовного значения России, ее вселенского исторического призвания, но в значительной степени — и залог обновления и всего славянства. Не будет преувеличением сказать, что русский человек более, первее христианин и сын Православной Церкви, нежели гражданин русского государства»[106].

Народ позиционируется им как важный элемент общественной жизни, как «совещательный ум», который, однако, не участвует в государственном управлении. Здесь Киреев повторяет славянофильский тезис о так называемой аполитичности русского народа. В его концепции фокус внимания смещается с общества как самостоятельной ценности на религиозно-нравственные идеалы, носителем которых является народ. Киреев писал, что для русского народа государственные дела не представляют особенного интереса, а действия правительства волнуют его только в том случае, когда касаются его духовных интересов, его веры. Увлечь его можно только этим, поскольку простое участие в политической жизни — это не то, что нужно народу, а «политическое состояние», как было сказано выше, — не высшая ступень развития общества, высшая — это союз государства и церкви, которая освящает его и дает ему авторитет.

Однако это не значит, что народ остается безразличным к действиям правительства, нет, он желает, чтобы его интересы были услышаны и учитывались.

«Русскому народу нужно правительство сильное и зрячее, при котором он бы мог свободно стремиться к самоусовершенствованию, к развитию своих этических, эстетических и научных сил, не тратя их на политиканство (посвятить себя политике значило бы, по мнению нашего народа, принять средство за цель)»[107].

Интересна также и другая мысль Киреева:

«…государи могут вести свой народ к высшим гуманитарным целям, лишь мысля, чувствуя и идя в согласии со своими народами, угадывая их стремления, сочувствуя их идеалам, помогая неясным иногда чувствам перейти в сознание»[108].

Эти романтические идеи предполагают, что в народе есть некая внутренняя потребность: в истинной религии, то есть такой, которая поддерживает в народе его стремление к добру, а также дает ему авторитетные, непререкаемые указания для разрешения его сомнений, помогает ему подняться после падений, но которая вместе с тем развивает в нем чувства самостоятельности и свободы, которая составляет необходимое условие его нравственного развития. Государь, монарх должен содействовать развитию и осуществлению этой потребности. Это, по мнению Киреева, верно и для русского народа, и для других, и для всего человечества.

При этом Киреев подчеркивал, что славянофилы не навязывают свое видение истории другим народам и народностям, потому что, по его мнению, подлинный, «правильный» национализм, состоит в том, чтобы признавать за каждой народностью, достигшей стадии политического самосознания и проявившей способность к самостоятельному существованию, право на самостоятельность. Чужое право, писал он, вещь священная и попирать его преступно. Однако если говорить о внешней политике, то защита православной веры для него была более важной, чем принцип национальностей. По его мнению, суть национализма состоит в том, чтобы

«каждая народность, достигшая полного политического самосознания и заявившая перед историей (заявляющая и в данное время) способность к самостоятельному существованию, действительно бы и существовала как отдельная, независимая народность»[109].

На практике это может быть не совсем так, но суть именно в этом. Также славянофильские убеждения Киреева требовали единства православных славянских народов, но даже он осознавал, что это требование не может быть реализовано на практике (хотя и не отказывался от него).

Итак, у государя должна быть власть, у народа — сила мнения. Само существование самодержавной монархии в концепции Киреева оправдывалось целью, лежащей в ее основании, — стремлением воплотить в жизнь нравственные принципы русского православия. Монархия не должна быть ограничена законом, но только церковью и представлениями монарха о народном благе (которые он корректирует в ходе совещания с Земским собором). Необходимо отметить, что представления Киреева об интересах народа, отсутствии борьбы и противоречий между сословиями, разумеется, соответствовали скорее его идеальному представлению о слиянии народа и монарха в единую православную симфонию, чем реальному положению дел, а также основывались на славянофильских идеалах «юридически бесформенного» государства, в котором нравственные начала ставятся выше права и закона.

Учреждение Земского собора, законосовещательного органа — это один из ключевых пунктов проекта Киреева. Он видится генералу как наиболее эффективный инструмент постоянного совещания монарха со своими подданными. Это должен быть сословный орган, соответствующий исторически сложившейся, сословной организации русского общества. Напомним, что власть государя, по мнению Киреева, основана не на правовых установлениях, а на этико-религиозных нормах, признаваемых всем обществом. Для того чтобы «быть в курсе» этих самых норм, знать желания и чаяния народа, монарху необходимо постоянно советоваться с народом. Эти совещания и должны быть оформлены в виде Земских соборов, причем их Киреев противопоставлял

одновременно и тирании абсолютизма, и засилью бюрократии. При этом на Земский собор не было необходимости собирать всех подданных, достаточно было только представителей сословий, выразителей их мнений и идей. Это обеспечивало бы столь желанную для него «земщину без бюрократии».

«Работаю усердно над составлением охранительной партии — писал Киреев в 1905 году — 3 пункта: 1) Сохранение полностью «самодержавия». 2) Освещение его советом З[емского] Собора и 3) Совещательный этот собор должен быть избираемым сословиями и группами людей. Следствием постановки этого вопроса является борьба (необходимая) с конституционализмом (и революционистами)»[110].

В Земский собор должны были входить представители крестьянства, духовенства, дворянства, они не должны быть назначаемы (иначе к ним не будет доверия), им должна быть гарантирована свобода при обсуждении любых вопросов и выражения мнения, причем результаты обсуждения должны быть опубликованы. Однако Киреев не забывал подчеркивать, что Земский собор — это способ, необходимый монарху для того, чтобы узнать мнение народа, посоветоваться с ним при необходимости, но не более (вспоминаем формулу «много умов, одна воля»). Он не имеет ничего общего с западноевропейским парламентом, так как не имеет власти, а только совещательный