В России же царь и народ долго были едины, между правителем как головой и народом как членами тела государства существовала живая, органическая связь (вдохновленная православной верой), и поэтому понадобилась серьезная встряска в виде петровских реформ, чтобы разрушить эту связь: заменить свойственную русскому обществу самодержавную форму правления совершенно не свойственным ему западным абсолютизмом, привнеся «к нам власть ради власти, автократорство ради самого себя, самодовлеющее»[79]. Такая форма единовластия, по мнению Хомякова, уже не является истинным самодержавием. Это было «императорство», личный произвол, возведенный в принцип власти, абсолютно искусственный, не соотносящийся с традиционными для России формами управления. Абсолютизм, не понятый и не поддерживаемый народом, «отгородился» от народа бюрократией, создав сложный государственный механизм, который нуждается для своего функционирования во всё большем количестве чиновников, «разрастаясь» и «опутывая, как плющ, как Царя, так и народ, благополучно друг от друга отрезанных петровским началом западного абсолютизма»[80]. Здесь мы видим уже знакомую нам идею «бюрократического средостения», о которой писали многие славянофилы, и которая, по их мнению, мешает непосредственному общению царя с народом. Самодержавие, по мнению Хомякова, по природе своей всегда считало себя ограниченным, а безграничным, абсолютным, только условно (каким бы ни было по форме), в пределах той ограниченности, которая происходит из ясного осознания монархом начал народности и церкви.

В отличие от него, абсолютная власть монарха всегда стоит перед опасностью бюрократического произвола, которое является «средостением», сплетающим нити государственного управления так, что разобраться в них могут только сами чиновники. После петровских реформ такая система установилась и в России, а истинные представления о самодержавии остались только в народных умах, которые до сих пор мыслят самодержавного монарха как единого с народом выразителя общенародной воли.

Говоря о петровских реформах, Хомяков отмечает также еще одно важное их следствие. Церковная жизнь в древней Руси была, по его мнению, так тесно связана с гражданской жизнью народа, что церковное управление происходило «на глазах у всех». Оно не было чем-то таинственным и закрытым от посторонних глаз. Петровская же реформа разорвала эту органическую связь и с тех пор верующий народ и церковные иерархи живут «двумя разными жизнями». До Петра не было отдельного духовного сословия, и сословное разделение не стояло «средостением» между народом и пастырем, а после образования Синода и возникновения обер-прокурорства пастырь стал государственным бюрократом.

Это противоречит и сути православия, и тому типу самодержавной власти, который изначально был соразмерен России, русскому народу — это самодержавная власть, в основании которой лежит вера, православие, которое внутренне само ограничивает себя представлениями о вселенской правде, о благе и правде. Русский народ, «живущий верой и бытом», твердо стоит на принципе самодержавия, предполагающем, среди прочего, отстранение от участия в политической жизни, в которой видится лишь «необходимое (или неизбежное) зло». Бремя управления возложено на правителя, как на избранное и жертвующее собою для общего блага лицо, т. е. царя,

«за что и воздает ему и честь, и любовь, соразмерную с величием его царственного подвига, понимая всю оного тяготу, нисколько не умаляемую всеми внешними атрибутами блеска и роскоши, которыми оно облечено, как средоточие земного величия с его земной помпой. При таком духовном состоянии народа, или, точнее, при таком настроении народного духа, не может быть места подозрению между властью и им. Народ не подозревает власть в наклонности к абсолютизму, ибо он считает власть органическою частью самого себя (курсив мой. — М. М) выразительницей его самого, неотделимой от него; и по тому самому ему не придет никогда в голову мысль об ее формальном ограничении, пока он не поймет возможности того, что власть может от него отделиться, стать над ним, а не жить в нем»[81].

Самодержавие — это активное самосознание народа, сконцентрированное в одном лице(правителя), поэтому истинно самодержавное правление не ограничивает свободу людей именно потому, что власть ограничивает себя моральными предписаниями. Здесь Хомяков рассуждает вполне в русле западной средневековой теории христианской власти, предполагающей ответственность правителя за спасение души народа.

По мнению Хомякова, истинное самодержавие даже устраняет некоторые дурные стороны и недостатки представительного правления и вполне совместимо с ним. Главное его достоинство заключается в личной нравственной ответственности власти. В то же время Хомяков не считал, что представительное правление не может быть ответственным: этот принцип может быть выражен в нем хотя бы в ответственном министерстве. Однако самодержавная форма правления видится ему более подходящей.

При этом, по его мнению, ценность самодержавия заключается даже не в его собственных достоинствах, а в том, что оно является своеобразным симптомом духовного строя народа:

«Самодержавная форма правления возможна только у того народа, который почитает наиценнейшими не могущество, не утонченность политической системы, не принцип «обогащения», а свободу быта и веры, свободу жизни, для достижения которой государство только орудие, и такое, прилепиться к которому — значит сделать средство целью. Раз же оно сделалось целью, оно, конечно, поработит себе человека и отвлечет его от той свободы, которая дорога человеку неизвращенному и которая есть прирожденная его потребность. Когда народ видит в государстве лишь средство, то, конечно, то, что он государством охраняет, для него важнее и дороже охраняющего. Что же может быть это высшее, что он государственной оградой только охраняет? Конечно — только вера, сохраняемая отвлеченно в душе и выражаемая конкретно в жизни — быт»[82].

Хомяков, вероятно, мог бы согласиться со словами А. А. Киреева о том, что русский народ «избавлен» от политики и не интересуется ею. По его мнению, для того, чтобы государственные вопросы занимали народ больше, чем его быт, «бытовая вера», необходимо, чтобы этой самой веры в нем значительно поубавилось:

«народ, живущий верой и бытом, твердо стоит на принципе Самодержавия, т. е. устранения от политиканства, в котором видит лишь необходимое (или неизбежное) зло, которое возлагает, как бремя, на избранное и жертвующее собою для общего блага лицо — Государя, за что и воздает ему и честь, и любовь, соразмерную с величием его царственного подвига, понимая всю оного тяготу, нисколько не умаляемую всеми внешними атрибутами блеска и роскоши, которыми оно облечено, как средоточие земного величия с его земной помпой»[83].

Таким образом, в идеальной ситуации подлинного самодержавия, персона правителя мыслится Хомяковым действующей ради общего блага, власть воспринимается им как бремя и обязанность, а не как привилегия. В этой ситуации власть не склоняется к абсолютизму, а народ воспринимает ее как органическую часть самого себя, как выразителя своих нужд