«Правительство само себя похоронило как самодержавное; вместе с тем похоронено им и славянофильство как начало, нормирующее наш государственный уклад, выражающийся в монархии совещательного характера. Этого нам теперь не воскресить. Возвращение к политической истине, к добру — невозможно. С конституцией мы выходим в период упадка нашего государства, которое падет скорее Англии или Германии, может быть, даже скорее Франции. Падением я называю такое состояние государства, где правление захватывается большинством, вооруженным абсолютной силой, против которой нет апелляции и в котором мнение этого большинства признается не только юридически правым, но еще правым этически»[97].

В этом высказывании вполне проявляется правовой нигилизм, отчасти свойственный всем славянофилам. Киреев писал, что если в обществе высоки нравственность, гражданское самоощущение, чувство долга, оно обойдется и без заключения юридических договоров и принятия «бумажной», писаной конституции[98], достаточно тех законов, которые уже есть. Парламентское государство Киреев упрекал в подмене внутреннего этического принципа, который должен лежать в основании государственного устройства, внешним формально-юридическим. Схожие рассуждения мы увидим у другого славянофила — Д. Н. Шипова. По мнению Киреева, законы, оказывающие несомненное влияние на жизнь общества, должны приниматься исходя из устройства общества, а не наоборот. Соответственно, там, где люди живут «сознательно», понимая свои права и обязанности, общественная жизнь будет устроена хорошо и при плохих законах, там же, где этого нет, никакая конституция ничего не изменит. Права и свободы не могут быть гарантированы подписанными хартиями о свободах или принятыми биллями о правах, поскольку данное правительством и парламентом может быть ими же и отобрано, если у этих свобод нет «гарантии», «укорененности» в общественном мнении и служении истине. Общественный прогресс, как бы мы его ни понимали, — это результат прогресса нравов, а не политического устройства или законодательства, не конституции.

Европейское общество Киреев, повторяя идеи основателей славянофильства, считал «искусственным», развивающимся путем переворотов, где нет живого начала, которое естественно и гармонически развивается, и которое не нужно сдерживать формально-правовыми запретами, поскольку они оказываются излишними. Это механическое объединение, а не органическое единство, которым является российское государство. Для западной истории, по его мнению, характерны борьба и завоевания, определившие границы и политическое устройство европейских государств. Частью такой борьбы за власть является и парламентаризм, который для Киреева является только лишь временным «перемирием между врагами»[99]. Для России, по мнению Киреева, такой путь губителен, однако, даже пройдя по нему некоторое время (со времени установления бюрократического государства), она может вернуться на верный путь, то есть перейти к славянофильскому типу государства: самодержавной монархии с совещательным органом в виде Земского собора. Этот путь верный еще и потому, что исторически в России все было не так, как на Западе:

«Наши Государи — писал он, — нас не завоевывали, они были нами избираемы и утверждаемы добровольно; для установления и утверждения своего авторитета они не имели нужды становиться к народу во враждебные отношения. Поэтому у нас не было и повода к тем постоянным распрям и революциям из-за власти (сначала между государем и феодалами, а затем и между сословиями), которые служат характерной чертой западной истории»[100].

Такое представление об истории российского государства предполагает, что самодержавная монархия в России имеет прочные основания, и задачи современной государственной политики состоят, в числе прочего, в том, чтобы не разрушить их неадекватными реформами.

В-третьих, Киреев считал, что парламентаризм как форма государственного устройства исторически не свойственен России. Земский собор, о возвращении которого мечтали славянофилы, по мнению Киреева, принципиально отличался от западноевропейского парламента. Он не был органом власти и не обладал никакими законодательными функциями. Он имел право лишь советовать государю. Его члены представляли не нацию или партию, а «свое сословие с его бытовыми потребностями, частными проблемами»[101]. Парламентаризм же возникает в России как вырожденная форма бюрократизма, тот есть самодержавия первого типа:

«История доказывает несомненно и неоспоримо, что государство «бюрократического типа» неудержимо, фатально склоняется к изменению, к принятию другого типа; оно переходит в тип парламентарный; так было во всей западной Европе»[102].

Таким образом, парламент и конституция — это последствия упадка самодержавной монархии, кризиса государственности, а не выражение прогрессивного развития политического устройства.

Кроме того, совершенно неприемлемым для Киреева является то, что парламентское большинство, у которого будут «и закон, и власть», сможет принимать законы по своему усмотрению, и эти законы будут обязательны для всех:

«Всякий закон, одобренный большинством парламента, делается уже священным, облекается таким же безусловным авторитетом, как любое желание татарского хана или любое мнение папы после Ватиканского Собора: он делается непогрешимым по той же причине, — потому что мнению или желанию большинства не существует противовеса, как не существует противовеса и желанию хана или папы!»[103].

Данное высказывание вполне передает тот ужас, который испытывал Киреев перед парламентским государством. В других местах своих работ, где поднимается эта тема, он высказывался столь же эмоционально, называя его узаконенным эгоизмом и кощунством, возведенным в этическое начало. Естественно, никакие рациональные аргументы в пользу подобных преобразований не могли быть приняты во внимание.

Если говорить о тех проектах политических преобразований, которые предлагал Киреев, то начать стоит с того смысла, который он вкладывал в понятия «народ», «церковь» и «государство» и как увязывал их в единую теоретическую конструкцию.

По его мнению, русское общество представляло собой исторически сложившееся единство сословий, тесно связанных между собой и постоянно взаимодействующих. При этом русский народ отказался от политического бремени в пользу самодержавной монархии, ведь участие в политической жизни — это не то, что нужно народу, политика для него не самоцель, а только средство, и «политическое состояние» — не высшая ступень развития общества, высшая — это союз государства и церкви. Россия — это церковь в государственной оболочке, и именно церковь является носительницей тех самых идеалов, которые являются основой и законов, и всей системы государственного управления.

«Самодержавие терпимо и благотворно (лучшая форма правления), — писал он в дневнике, — когда оно соединено с Церковью (органически) <…> Царю — власть, народу — мнение, но и то и другое под влиянием Церкви, носительницы религиозной истины и несокрушимых вечных идеалов»[104].

Называя формально-правовой порядок «узаконенным эгоизмом, возведенным в этическое начало», Киреев писал, что этому нужно противопоставить христианское начало, проводя его в общественную жизнь. Церковь — носитель воли Божьей, высших этических идеалов.

Правительство легитимно, а его действия законны, если власть является носителем