имевшим при этом прямого политического влияния. Он интересен и своими славянофильскими убеждениями, которые горячо пропагандировал до последних дней жизни (называя себя, в частности, «последним могиканином славянофильства»), тем, что рефлексировал над ними, отстаивал их правоту и значимость в споре с оппонентами — то есть был идейным и непоколебимым славянофилом. Кроме того, его близость к власть имущим давала ему возможность донести до них свою точку зрения, касающуюся как теоретических вопросов (сути государственной власти, самодержавия), так и чисто практических (проектов Земского собора, устройства Государственной Думы, последствий конституционных преобразований и т. д.), причем чем дальше, тем больше внимания уделялось адаптации славянофильского «языка» к принципиально новым обстоятельствам, переосмыслению славянофильской доктрины как правового и социального учения[88]. Исходя из всего этого, можно сделать вывод, что исследование его взглядов может дать если не целиком репрезентативную, то хотя бы типичную картину трансформации славянофильского учения в изменившихся общественно-политических реалиях.

По словам самого Киреева, позднее славянофильство — это приспособление идей «отцов-основателей» к современным условиям, их необходимая конкретизация в соответствии с новыми запросами времени[89]. Поэтому, например, он не считал ни В. С. Соловьева, ни К. Н. Леонтьева славянофилами.

Александр Алексеевич Киреев родился 23 октября 1833 г. Его отец был хорошо знаком с семьей Аксаковых, Самариных, Хомяковых, так что, вероятно, со славянофильским учением А. А. Киреев был знаком с юности. Крестным отцом его был император Николай I. С 1853 г. Киреев служил в лейб-гвардии Конного полка, принимал участие в Крымской войне 1853–1856 гг. С 1856 по 1859 годы был вольнослушателем Петербургского университета, а также самостоятельно изучал философию, этику и богословие. В 1862 г. он был назначен адъютантом великого князя Константина Николаевича, с которым будут связаны следующие тридцать лет его жизни[90]. После смерти великого князя Киреев остался при дворе его вдовы и жил вместе с ее семьей в Павловском дворце[91]. В качестве публициста Киреев сотрудничал в изданиях «Русское обозрение», «Богословский вестник», «Церковные ведомости», «Московские ведомости», «Славянские известия», в 1872 г. участвовал в организации петербургского отделения «Общества любителей духовного просвещения», с 1904 года был почетным членом Московской духовной академии.

Киреев-политик был одним из создателей Петербургского Славянского комитета, а в 19051906 гг. входил в число лидеров политического объединения «Отечественный союз»[92]. Можно сказать, что до последних лет своей жизни он оставался активным общественным деятелем, автором самостоятельных политических проектов. Умер он 13 июля 1910 года, в Павловске и был похоронен в родовом имении в Тамбовской губернии.

Политическая доктрина А. А. Киреева представляла собой учение об особом общественном устройстве России, которое предполагало также особый государственный порядок. В работе «Краткое изложение славянофильского учения» (1896 г.) он писал следующее:

«В чем заключаются идеалы, которым служило и будет служить Славянское Общество? Какие это идеалы? Это те же самые, перед которыми преклоняется и русский народ: Православие, понимаемое как сумма его этических взглядов, Самодержавие как выражение его взглядов политических, — и то и другое неразрывно и органически связанное с русскою Народностью, которая служит им сферой действия, и которой они служат высочайшим выражением! В самодержавии, — сказано далее в нашей «Исповеди», — мы видим ту силу, которая собрала раздробленную Россию. Мы не только не желаем в каком бы то ни было направлении умаления самодержавной власти, не желаем никакого ограничения ее прав конституционными учреждениями, — напротив, мы желали бы ее усиления, и именно в отношении ее способности узнавать действительные нужды и желания народа; мы верим, что для сего ей следует быть в постоянном реальном общении с «землей», с народом. Однако если бы при известных обстоятельствах самодержавная власть сочла уместным достоверно узнать мысль народа, посоветоваться с ним, как то бывало не раз Земских Соборах, мы, славянофилы, желали бы, чтобы самодержавная власть не поступалась при этом своими правами в пользу каких бы то ни было сословий или партий»[93].

По сути, это квинтэссенция его политико-правовых взглядов, которая, однако, требует подробного разъяснения.

Итак, по мнению Киреева, наилучшая для России форма управления — это самодержавная монархия. Под самодержавием он понимал полную, совершенно независимую от давления извне, единую и нераздельную верховную власть. При этом для современной ему России Киреев видел три пути дальнейшего развития самодержавной власти: в так называемое «бюрократическое», которое понимал одновременно и как полицейское государство, и как воплощение формулы «государство — это я» (довольно противоречивое заявление); в самодержавие славянофильского типа, описываемое формулой «много умов, одна воля» и предполагающее существование совещательного органа — Земского собора; в парламентскую монархию, которую называл самодержавием западного типа, описываемого формулой «много умов и много воль»[94].

Российская империя долго шла по первому пути, а сейчас имела все шансы уйти на третий, и это Кирееву категорически не нравилось. Парламентаризм в любом виде, в том числе парламентскую монархию Киреев считал чуждой для России системой устройства власти, и ее критике посвящено немало места в его работах. Эту критику можно свести к трем основным пунктам:

Во-первых, существование упомянутого выше «бюрократического» государства, где между государем и народом стоят парламент и бюрократический аппарат, — это, по его мнению, одна из причин существующего в России кризиса самодержавной власти. Здесь Киреев выступает не только как теоретик, историк, исследующий «бюрократический строй, берущий начало от Петра Великого»[95], но и как политик, претендующий на то, чтобы объяснять причины расшатывания основ самодержавной власти и лишения ее народной поддержки (так как голоса народа в этих условиях не слышно), а также к установлению конституционной монархии (что он считал безусловным злом, но об этом речь пойдет дальше). Кроме того, Киреев считал, что «бюрократическое» государство неустойчиво, так как не имеет твердой опоры на народ и образованное общество, оно окружено «многочисленными опасностями», главнейшая из них состоит в том, что «представители и слуги Верховной власти обыкновенно отождествляют себя с этой властью»[96]. Таким образом, это уже не самодержавная монархия как таковая, а состояние «многоволия», где каждый блюдет собственные или партийные интересы, а не государственные. Киреев писал, что во имя самодержавия нужно провести реформы, установить различные формы контроля над бюрократией, что будет способствовать обузданию произвола чиновников.

Во-вторых, Киреев считал страшным злом для России так называемое «падение в конституцию». По его мнению, никакая конституция не может спасти общество, находящееся на низком нравственном уровне, а писаные права и свободы не могут быть гарантированы в парламентском государстве, где всегда возможен произвол большинства. Поэтому Манифест 17 октября был воспринят им как крах всех надежд и чаяний славянофилов и символ наступления конституционного режима, как национальная катастрофа для всей России, непосредственным виновником