выступал за защиту исторически сложившихся в России форм земельных отношений и общественного уклада, против народного представительства (и против введения представительных органов вообще).

Также Самарин выступал против обращения земли в личную крестьянскую собственность, утверждая, что в ситуации, когда в большинстве случаев нет документально зафиксированных результатов прежних переделов, а только воспоминания самих крестьян, это не сможет привести к справедливым решениям. В таких условиях нет возможности обеспечить сохранение крестьянских прав на землю и охрану этих прав, так как у любого решения, которое облекут в закон, не будет прочной документальной или исторической основы[64]. Сложность реализации загубит эти начинания вне зависимости от того, хороши они или плохи.

В предисловии к первому тому «Собрания статей, речей и докладов» своего отца, Дмитрия Федоровича Самарина[65], Федор Дмитриевич писал, что повинность, которую крестьяне отбывали за право пользования земельными наделами при крепостном праве, не была арендной платой за землю. Крестьяне не были арендаторами помещичьей земли, их право пользования землей не было основано на гражданско-правовом договоре, а было частью повинности. Наделение крестьян землей также не было результатом добровольной сделки их и помещиков, а было принуждающим действием государственной власти. Следовательно, выкупные операции, производившиеся после 1861 года, не могли быть выкупом земли, а только выкупом повинности:

«Таким образом, и в настоящее время право крестьян на земельный надел основывается не на покупке, а на отводе его властью государства, и надельная земля имеет характер собственности общественной»[66].

Надел отводился крестьянину в пользование навсегда и становился мирской землей, а право крестьян на землю не следовало из факта уплаты выкупных платежей, а было установлено Положением 1861 года.

Выкупные платежи, которые устанавливались исходя не из рыночной стоимости земли, а из дохода крестьян (что еще раз подтверждало, что это «выкуп» повинности), следовало постепенно отменить, землю оставить в общинной собственности, так как у общины есть на нее юридические права: во-первых, земля, как уже говорилось, изначально была дана «миру», а не отдельным крестьянским семействам, а во-вторых, даже договоры выкупа заключались с общинами, а не с отдельными собственниками. Отдельные домохозяйства имеют только право пользования землей, а не право собственности[67].

Кроме того, произвольно (а иначе, как произвольно, просто не выйдет, ведь, по мнению Самарина, любые изменения будут противоречить сложившимся обычаям!) менять сложившийся крестьянский уклад попросту опасно:

«Изменить коренным образом веками сложившийся народный быт, сломить стародавние привычки, произвести переворот в нравах, связанных с формами быта — на все это не хватило бы силы даже у власти, пользующейся безусловным доверием народа, привыкшей встречать беспрекословное повиновение и не колеблющейся применять самые крайние средства для достижения своих целей»[68].

Народ, крестьяне — это те, на ком покоится могущество Российской империи, та сила, которая придает устойчивость ее государственному строю, и существует эта сила в неразрывной связи со всем укладом народной жизни, в том числе — с особенностями землевладения[69]. Разрушив этот уклад, правительство фактически уничтожит крестьянство, смешав его с остальными слоями общества и лишив себя последней опоры и поддержки. Это может быть на руку тем, кто добивается упразднения самодержавия в России, но не его сторонникам.

В целом же, с точки зрения Самарина, само по себе принятие какого-либо закона не способно изменить веками складывавшееся положение дел, а закон, не опирающийся на нравственные основы общества, не будет иметь силу и не создаст новый жизнеспособный феномен, даже если он будет поддерживаться принудительной силой государственной власти. Такой закон не приведет к глубоким, органическим изменениям в обществе или народной жизни. Они должны назреть сами, и тогда волей власти они должны быть зафиксированы в законе. Собственно, те реформы, направленные на установление свободы совести и слова, а также на защиту личной неприкосновенности, о которых Самарин писал Кирееву, как раз таковы: это то, что нужно обществу, отсутствие чего оно полагает несправедливым и оскорбительным для себя. Они удовлетворяли уже назревшие в обществе потребности, которые разделяются всеми, в отличие от потребности участвовать в государственном управлении:

«действительной потребности руководить государственными делами у нас, мне кажется, нет, а есть только весьма общее и неопределенное недовольство нынешним положением и ходом дела, есть охота критиковать то, что делается, не принимая на себя никакой ответственности ни за критику, ни тем более за какие-либо положительные предложения. У нас нет ведь даже такого общественного класса, который мог бы взять власть в свои руки и стать деятельною опорой правительства или, при случае, оказать ему активное противодействие не политиканства ради, а для проведения своей определенной положительной программы»[70].

Государство может развиваться гармонично только при условии сохранения исторической преемственности и проведения необходимых преобразований, которые будут органичны прошлому страны. Поэтому теория разделения властей Самарину также не кажется применимой на практике. Но, с другой стороны, самодержавию не обязательно должно быть с неизбежностью свойственно все то, что связывают с ним в России. Самодержавие, по его мнению, не предполагает ни отождествления с правительством, ни права произвольно вмешиваться в текущие дела ради собственной выгоды или сиюминутного интереса. Самодержавие — это не абсолютизм, оно вполне совместимо с той степенью личной и общественной свободы, которые необходимы русскому обществу. Более того, достижение этих свобод позволило бы обществу относиться к власти и существующему политическому строю намного более лояльно, выйти из состояния постоянной оппозиции и стать способным к совместной с властью работе.

* * *

Самарин был последователен в отстаивании своих взглядов. Критикуя земских деятелей за увлечение политикой, равнодушие к самому земскому делу, он писал, что даже неидеальная имперская бюрократия оказывается на их фоне более эффективной. Политической системе Российской империи необходимы реформы, которые должны обеспечить неприкосновенность личности, частных интересов, обеспечить свободу совести, слова. В таких нововведениях было заинтересовано и общество, и власть, которой следовало задуматься о самосохранении. Между неограниченной свободой, которую желали многие сторонники реформ, и полным ее отсутствием, по мнению Самарина «есть немало ступеней», и правительство вполне могло бы найти именно ту меру свободы, которая была бы необходима России. Отказываясь это делать, власть сама «плодит революционеров» и недовольных режимом.

Введение же представительных учреждений в России в начале XX века было, с точки зрения Ф. Д. Самарина, опрометчиво и опасно. Общество требовало реформ, но не могло сформулировать даже единого варианта того, каких именно реформ оно хотело. В этих условиях путь, который предлагал Самарин, был способом обеспечить правительству поддержку тех слоев общества, которые, с одной стороны, не сочувствуют революционному движению и не желают смены режима,