Аргумент от истории, таким образом, оказывается несостоятельным: раз в современности нет условий, которые необходимы для воссоздания Земского собора в его старинном виде, наоборот, много того, что препятствует, раз традиция прервана, значит, апелляция к прошлому не может быть аргументом в спорах о возможном введении представительства. Интересно, что в этом он оказывается гораздо ближе к старшим славянофилам, чем к своим современникам. А. А. Тес-ля в работе, посвященной славянофильскому консерватизму, отмечает, что, вопреки расхожим представлениям, прошлое не было для славянофилов тем идеалом, к которому надлежит вернуться:

«Прошлое оказывалось ресурсом воображения — но воображения, направленного в будущее. Если усреднить взгляды славянофилов, то схема русской истории к 1850-м годам виделась им следующим образом:

1) от изначальной «народности», себя не сознающей, бессознательно выстраивающей должный социальный и политический порядок («Земли» и «Государства»);

2) к петровскому периоду отчуждения между «Землей» и «Государством», отчуждения от собственных народных начал;

3) что должно привести к третьей фазе, начало которой можно видеть в самих славянофилах, когда народные начала осознаются и происходит возращение к должным отношениям «Земли» и «Государства», где помимо «народа», функция которого хранительная, появляется «общество», понимаемое как орган самосознания народа.

Отсюда мы видим, что приписывать славянофилам негативный взгляд на петровские реформы и в целом на «петербургский период» русской истории правомерно только в том случае, если «негативность» мы понимаем в философском смысле. Начиная со статей И. В. Киреевского славянофилы многократно подчеркивали, что «петербургский период» был логичным и необходимым звеном. Другое дело, что он завершается, результаты, которых он мог достигнуть, получены и, по словам И. С. Аксакова, нужно «вернуться домой». Таким символическим возвращением стал бы перенос столицы, о котором настойчиво заговорит тот же Аксаков в 1881 году, мысля его как поворотное событие, соединенное с созывом Земского собора и восстановлением правильных отношений «Земли» и «Государства». Иными словами, прошлое здесь значимо не само по себе, не в виде восстановления конкретных «московских форм» быта, например, или царского обихода, а как принцип надлежащих отношений, идеал, который редко воплощался в прошлом, если вообще когда-либо воплощался, но который в прошлом выразился как выработанный обществом «идеал»[54].

У Самарина нет таких сложных теоретических рассуждений (или он не считал нужным их приводить, подбирая значимые для собеседника аргументы), однако он понимал, что приверженность идее Земского собора зачастую объясняется обаянием самого термина, некоторой сентиментальной ностальгией по Московской Руси, свойственной, в том числе, и верховной власти. Славянофилам же нужно отказаться от него, от самой идеи созыва совещательного органа, могущего быть так названным. Земский собор, по его мнению, нужно «снять со знамени» славянофилов и не ставить даже как отдаленную цель, не требующую немедленной реализации: этот термин сейчас используется слишком многими, причем говорящие о нем часто затрудняются точно определить, что именно они под ним понимают. Понятие с таким размытым содержанием может быть оружием в политической борьбе, лозунгом, который может на короткое время объединить самые разные силы, однако, когда придет время пояснять, что имеется в виду, т. е. проводить конкретную реформу, выяснится, что внятного концепта «Земский собор» не существует, а в головах его сторонников живет либо смутное представление об отдаленных временах, когда царь и «народ» общались напрямую, либо они имеют в виду собственные цели. Славянофилам же следует избегать и тех, и других.

Итак, идею созыва Земского собора, такую привычную славянофилам, Самарин предлагает оставить. Что же он предлагает взамен?

По его мнению, основная причина большинства современных проблем, стоящих перед монархией, состоит в упомянутом выше отсутствии доверия между обществом и властью:

«Действительно, как бы ни была сильна и тверда верховная власть, она может оказаться неспособной управлять страной и пасть жертвой внутреннего бессилия, если тот общественный класс, который служит ей орудием, без которого она не может обойтись, ибо через него она правит, — если этот класс относится к ней враждебно или хотя бы отрицательно и все лучшие надежды связывает с переменой «режима». У нас так и есть: общество, а с ним вместе и правящая бюрократия убеждены, что с самодержавием несовместимы ни свобода совести, ни свобода личности, ни законный порядок управления»[55].

Именно в этом, в убеждении, что «с самодержавием несовместимы ни свобода совести, ни свобода личности, ни законный порядок управления», а не в неэффективной работе или злонамеренности бюрократии Самарин видел проблему, требующую немедленного разрешения. Если не исправить ситуацию, любые другие реформы, инициированные монархом, не только не встретят одобрения в обществе, но и будут истолкованы как уступки и использованы как орудие в борьбе против власти. Пока же общество уверено, что исторически сложившаяся в России форма государственной власти — это зло, а бюрократия[56] убеждает монарха, что любые перемены в существующем порядке направлены против самого принципа монархии, понимания между ними не будет.

Самодержавная власть может вернуть доверие общества, удовлетворив его потребности в свободе, и это было бы мягким, не радикальным выходом из политического кризиса:

«Нормальные отношения между обществом и властью восстановятся лишь после того, когда общество убедится, что те стеснения личной свободы, которые оно теперь испытывает, тот произвол, от которого оно так страдает и которым так тяготится, вовсе не вытекают из самого существа самодержавия и могут быть вполне устранены без перехода к так называемому конституционному строю, а верховная власть придет к сознанию, — и внушит это своим слугам, — что предоставление возможно более широкой личной свободы и обеспечение законности в управлении не только не противоречит ее интересам, но даже служит вернейшим залогом ее прочности и наилучшим обеспечением против всякого рода революционных стремлений»[57].

Права и свободы личности, гарантированные самодержавной властью, дадут, по мнению Самарина, возможность нормализовать отношения между обществом и властью. Такие реформы, по мнению Самарина, дали бы возможность разрешить существовавший кризис без революции и одновременно без введения представительных учреждений.

Как уже говорилось ранее, по мнению Ф. Д. Самарина, современное ему русское общество нуждалось в предоставлении большего количества свобод: в большей свободе вероисповедания, в ограничении частных лиц от административного и судебного произвола, которое должно быть гарантировано законодательно. Он писал, что верховная власть, какой бы сильной и уверенной в своем могуществе она ни была, может оказаться в ситуации, когда она окажется неспособна управлять страной, поскольку основная масса населения будет относиться к ней враждебно и ожидать перемен.

Самарин считал, что одной из серьезнейших проблем Российского государства является то, что и общество (по крайней мере, образованная его часть), и бюрократия убеждены в том, что с самодержавной властью никаким образом не могут быть совмещены