десять тысяч юаней. С этого момента бездомным оказывалась помощь, дома восстанавливались, а глубокая и взаимная неприязнь, накопившаяся за последние несколько лет, «отошла и забылась». Тридцать самых отъявленных бузотеров были арестованы; одних казнили, других посадили в колодки, их оружие конфисковали, а фортификационные сооружения снесли. «Небесное провидение сокрушило смуту, и наш родной Цюаньчжоу ощутил его благодатное воздействие!» — записал Ли Вэй. В завершение своего отчета, начертанного на специально установленной каменной стеле, которая до сих пор сохранилась в деревне, местный начальник добавил, что власти не должны расслабляться: «Настаивая на том, что нужно жить в мире, надо всегда помнить об угрозе конфликта». Обращаясь к местным жителям, чиновник говорил:

Каждый из вас должен знать, что в междоусобных распрях яд ненависти проникает очень глубоко. У тех, кто убивает чужих отцов и братьев, будут убиты собственные отцы и братья… Те, кто любит насилие, подвергают риску своих родителей; в минуты гнева они забывают о личной безопасности и безопасности своей семьи. Если люди не могут вынести даже малейшего оскорбления и чувствуют, что должны ответить тем же, как не случиться конфликту? Не разрешайте старой ненависти возродиться вновь, не позволяйте слабому становиться жертвой сильного; нужно уважать и любить родные места.

Затем Ли Вэй напоминает об истории двухклановой деревни Чжу, которую рассказал танский поэт Бо Цзюйи: у него есть знаменитое стихотворение о двух семьях, которые заключали друг с другом браки из поколения в поколение. Это интересно: прямо накануне крушения империи уездный начальник, получивший традиционное образование, оценивает нравственное значение местных событий, опираясь на стихотворные строки тысячелетней давности:

Благодаря заветам мира мы ненавязчиво справились с агрессией и начали помогать друг другу и защищать друг друга, культивируя человечность и уступчивость. Мы превратили деревни с дурной славой в средоточия гуманности… Вот какова замечательная позиция этого округа! А если кто-то еще имеет наглость упорствовать в прошлом беззаконии, то его сурово накажут. Небо вездесуще, берегитесь его!

Издано в шестом месяце тридцать четвертого года эры императора Гуансюя (1908 г.).

Восстание в Чанша‹‹24››

14 ноября 1908 г., незадолго до тридцатипятилетия своего злополучного правления и всего за день до кончины вдовствующей императрицы, Гуансюй умер. Ему было всего 37 лет, и ходили слухи, что Цыси приказала отравить его, опасаясь, что после ее ухода выбранный ею политический курс будет изменен на противоположный. Некоторые предполагают, что он был убит военачальником Юань Шикаем, который боялся за собственную жизнь в том случае, если император вдруг начнет править единолично. Правление Гуансюя стало надиром императорской власти. Его преемником на драконьем троне, согласно воле вдовствующей императрицы, стал Пуи, двухлетний племянник. Именно ему было суждено стать последним императором Цин.

К тому моменту общество решительно поднялось против правившей в Цин маньчжурской династии. В следующие два года обстановка в стране стала еще хуже, повсюду вспыхивали все новые и новые беспорядки. Шанхайский журнал «Восточный сборник» («Дунфан цзачжи») упоминал о 113 крестьянских бунтах в 1909 г. и 285 в 1910 г. Хаос усугублялся стихийными бедствиями, наводнениями, неурожаями. Когда в 1910 г. в Лайяне в провинции Шаньдун вспыхнули беспорядки, правительство бросило на их подавление армию, жертвами которой стали 40 тысяч человек. Но особенно значимым стал бунт, произошедший в апреле 1910 г. в городе Чанша. Газеты разнесли его историю по всему миру, от Мельбурна до Девона, и в рассказе о современном Китае этому событию нужно отвести особое место.

Название Чанша означает «Длинные песчаные отмели». Хотя сегодня это современный мегаполис с 10-миллионным населением, вдоль обсаженной деревьями набережной его старого города по-прежнему тянется длинный песчаный берег, где бродят дикие лошади, а в крытых соломой хижинах сидят рыбаки, созерцающие быстротечность жизни. Город расположен вдоль реки Сянцзян, протекающей в 160 километрах к югу от Янцзы, чьи притоки во время паводка наполняют собой огромное озеро Дунтин, растянувшееся на сотню километров. В те времена, о которых идет речь, Чанша, являясь столицей провинции Хунань‹‹25››, насчитывал более четверти миллиона жителей и благодаря своему удобному местоположению и приятному климату считался «одним из лучших городов Китая», как в 1910 г. назвал его один западный путешественник. Внутри почти семикилометрового периметра городских стен с семью воротами находился многолюдный старый город — лабиринт вымощенных камнем переулков со множеством живописных святилищ и храмов, где громко звучали региональные диалекты обитателей окрестных гор. «Чанша — одно из самых интересных и самобытных мест в империи, — писал американский железнодорожный геодезист. — Лишь двум или трем иностранцам, причем отнюдь не миссионерам, удалось побывать здесь: этих немногих доставили сюда тайно, в закрытых паланкинах. Как и другие китайские города, Чанша окружен мощными стенами с прочными воротами, запирающимися на ночь, что создает уникальную средневековую атмосферу».

Город открылся для иностранной торговли в 1904 г., после Восстания ихэтуаней, причем экспортные операции были сезонными, так как зависели от подъема и падения уровня воды в реке, ведущей к большому договорному порту Ханькоу на Янцзы. За несколько лет в северном предместье быстро разрослось иностранное поселение, и теперь вдоль реки построили около десятка причалов, где пароходы, джонки, баржи и огромные плоты загружались товарами и сырьем: коксом с местного рудника, свинцом, сурьмой, чаем, бобами и рисом. К 1910 г. в списке экспортных товаров появились даже консервированные яйца в скорлупе, которые предназначались для отправки лондонским кондитерам. «Если так пойдет и дальше, то вскоре они будут присылать листья салата и свежую клубнику с замерзшей на ней утренней росой», — писал американец Уильям Гил в 1910 г., невероятным образом предсказав будущее.

Но и в этих краях чувствовалась напряженность. Главными объектами недоброжелательства, как и везде, были иностранные миссионеры и их новообращенные китайцы. К 1910 г. в Чанша действовали полдюжины христианских миссий, а также западные компании, такие как Jardine Matheson и Butterfield & Swire. Кроме того, Йельский университет открыл здесь свой комплекс, включавший школу, больницу и колледж (колледж существует и поныне). В провинции, население которой с трудом, но все же сводило концы с концами, нарастала тревога относительно риса, вывозимого из города для продажи на стороне. Люди часто жаловались на поведение местных торговцев; особое негодование вызывал некто И Дэхуэй, торговец, прославившийся своей жадностью и сосредоточивший большие запасы риса на городских складах. Во времена всеобщего дефицита продуктовая спекуляция всегда становилась большой проблемой. «Это было похоже на покупку акций, — вспоминал один очевидец в 1970-е гг., оглядываясь назад. — Некоторые предприниматели покупали и продавали несуществующее зерно, а землевладельцы пользовались колебаниями объемов урожая, чтобы поднять цены».

Незадолго до описываемых событий