своих идей, и летом 1898 г. император инициировал программу «Сто дней реформ»‹‹15››. Гуансюй издал ряд указов, запускающих преобразования сразу в нескольких сферах: среди прочего предполагалось упразднить традиционную экзаменационную систему, внедрить в образовательные программы западные учебные планы, учредить конституционную монархию, ускорить индустриализацию и принять капиталистические принципы, позволяющие укрепить экономику. Для китайской истории это был необычайно радикальный манифест, вобравший в себя многие идеи, которые обсуждались противниками деспотии еще 300 лет назад, со времен дунлиньского движения. Если бы императорские решения были претворены в жизнь, современная история Китая могла бы пойти совсем другим путем; не исключено, что стране удалось бы избежать многих катастроф, пережитых ею в XX в. Но реформаторы столкнулись с противодействием консерваторов, засевших в правительстве, в том числе и членов императорской фамилии во главе со вдовствующей императрицей Цыси. Когда раскрылись планы реформаторов отстранить ее от власти, в стране произошел государственный переворот, в результате которого они были разгромлены, а император оказался под домашним арестом. Преобразователей частью казнили, а частью изгнали за границу. Цыси сокрушила их во имя унаследованных от предков древних законов Китая:

Поднебесная [Китай] — страна наших предков. Как смеешь ты действовать столь безрассудно? Всех своих министров я отбирала на протяжении многих лет, чтобы обеспечить тебя помощниками. Как смеешь ты упрямо игнорировать их? А вдобавок ты осмеливаешься внимать словам демагогов и бунтарей, призывающих подорвать и разрушить фундамент нашей государственной системы! Может ли Кан Ювэй стоять выше министров, которых я самолично выбрала? Как придуманные им законы могут быть выше законов наших предков? Менять и упразднять законы предков и позволять подданным попирать их — представляешь ли ты, какое это преступление? Позволь мне спросить тебя: кто важнее — твои предки или Кан Ювэй? Что может быть глупее и безумнее, чем повернуться спиной к предкам ради того, чтобы внедрить законы, придуманные этим человеком?‹‹16››

Столкнувшийся с таким натиском император Гуансюй «дрожал от страха и не осмеливался отвечать». То был критически важный момент; если бы государь преуспел в своих начинаниях, то открылся бы путь к конституционной монархии и прочим коренным изменениям в политической системе. Но этому не суждено было случиться. Попав в ловушку почтения к предкам и согнувшись под бременем воплощаемой им власти, император отступил от своих намерений и подчинился домашнему аресту. Именно в таких условиях год спустя, в последние дни столетия, Гуансюй в последний раз совершил самый торжественный из всех государственных ритуалов: великую церемонию зимнего солнцестояния у Алтаря Неба, с описания которой началась эта книга. Это действо не повторится больше никогда. Уже в следующем 1900 г. цинское правительство будет ввергнуто в катастрофу, от которой оно так и не сумеет оправиться. Северный Китай охватит грандиозный бунт — восстание ихэтуаней.

Восстание ихэтуаней

В «Ицзин», великой китайской мантической книге, истоки которой восходят к гадальным надписям на костях и панцирях черепах бронзового века, есть пассаж, посвященный переломным периодам в жизни обществ. Там сказано, что о надвигающемся кризисе всегда предупреждают два знака, а затем, с появлением третьего, кризис реализуется. Для Китая, уже пережившего восстание тайпинов, ихэтуани стали вторым великим знаком.

На северо-востоке страны, в Шаньдуне, поднялось крестьянское восстание, спровоцированное голодом, засухой, экономическими неурядицами, а также массовым недовольством, направленным против цинского правительства. Во главе повстанцев стояли члены Общества кулаков во имя справедливости и согласия (Ихэцюань), или, как их называют в англоязычной литературе, боксеры‹‹17››. Подобно борцовским клубам во время Иранской революции, клубы боевых искусств в Китае издавна были рассадниками инакомыслия — начиная с религиозных сект, подобных «Белому лотосу» и «Красным повязкам» в XIV в., и заканчивая спортивными обществами нынешней коммунистической эпохи. В 1899 г. один из лидеров ихэтуаней по имени Чжу и по прозвищу Красный Фонарь (Хундэн) был странствующим целителем; занимаясь этим делом, он не раз заявлял о том, что является потомком первого императора Мин. Ностальгически взывая к образу Чжу Юаньчжана и его беспощадным кулакам, он выдвинул лозунг «Долой Цин — восстановим Мин!». Ихэтуани, считая себя воплощением древних духов Китая, были решительными противниками империализма, колониализма и христианства.

В начале 1900 г. ихэтуани, в черной одежде и с черными платками на головах, устремились к Пекину, призывая к истреблению иностранцев и избавлению от их влияния. Эти обскуранты и мистики откликались на глубочайшее возмущение, утвердившееся по всему Китаю. Разумеется, на Западе ихэтуаней изображали жестокими дикарями, вышедшими из отсталого социума. Древняя китайская цивилизация с ее конфуцианскими идеалами, прекрасными и таинственными ритуалами, культура, горячо любимая французскими философами вроде графа де Токвиля и отца Габе, теперь стала объектом отвращения. «Цивилизованный» мир упрекал ее в варварстве, выдавая нескончаемые потоки расистских карикатур, открыток и фотографий. Внешние наблюдатели усматривали в происходящем устрашающий выброс иррациональных сил, таившихся под поверхностью архаичной цивилизации, которой было просто необходимо войти в современность, отбросив свое старое, никуда не годное «я». Они презирали ихэтуаней как безумную секту, скованную прошлым и ведомую людьми, которые полагают, будто железные дороги рвут духовные скрепы нации, верят, будто голод начинается из-за гнева богов, считают, будто их слово сделает последователей неуязвимыми для пуль. Но при всем этом ихэтуани пользовались широкой поддержкой крестьянских масс; выступив на Пекин, они собрали под своими знаменами огромное число сельских жителей, которые, направляясь к столице, по дороге разрушали христианские церкви, а также убивали европейцев и крещеных китайцев. Наблюдая за всем этим, вдовствующая императрица созвала в Пекине заседание правительства, на котором было принято решение поддержать ихэтуаней. Так империя Цин объявила войну колониальным державам.

В тогдашнем Пекине иностранцы проживали в своем собственном Посольском квартале, который по площади равнялся Запретному городу. Для простых пекинцев это и в самом деле был еще один запретный город: им разрешалось вступать на его территорию только в качестве прислуги. Внутри располагались западные магазины и клубы, католическая церковь, новый Hôtel de Pékin, железнодорожный телеграф, немецкое кладбище, а также дипломатические миссии Франции, России, Великобритании, Германии, Америки и Голландии. Место было настоящей крепостью, обнесенной высокими стенами, насыпями, платформами и надежно укрывавшей около девятисот европейских дипломатов, солдат и гражданских лиц, а также почти три тысячи китайских христиан. Все они готовились выдержать осаду ихэтуаней, которых теперь поддерживали войска императорской армии.

По мере распространения восстания ихэтуани истребляли европейцев, оказавшихся за пределами больших городов, вырезали китайские христианские общины и грабили их имущество. Но вскоре в Тяньцзине высадилась двадцатитысячная армия, выставленная восемью иностранными державами, которые имели в Китае коммерческие или иные интересы. Продвигаясь от побережья вглубь страны, экспедиционный