имеет пропуск во внешний периметр, ездит туда по вторникам, живёт один, без охраны, предсказуемый маршрут от дома до работы и обратно. Следующая цель.

Генерал Антониус Крейг: командир Преторианской гвардии, личная охрана президента, неизвестное количество людей в подчинении, неизвестное расположение, неизвестные протоколы безопасности. Конечная цель, к которой нужно подбираться постепенно, шаг за шагом, собирая информацию от каждого источника.

Маркус Тиллман: мёртв, его тело спрятано в подвале заброшенного склада, где его найдут нескоро, если найдут вообще. Ещё одно имя в списке людей, которых Пит убил за последние несколько дней, ещё одна жизнь, оборванная ради цели, которая — он надеялся — оправдывала средства.

Он не позволял себе думать о том, был ли Маркус хорошим человеком, была ли у него семья, были ли у него мечты и планы на будущее. Эти мысли были роскошью, которую он не мог себе позволить, потому что, если он начнёт думать о каждом убитом как о человеке, а не как о препятствии на пути к цели, он сломается раньше, чем доберётся до Сноу.

Пит посмотрел на небо, которое уже начинало светлеть на востоке — рассвет приближался, и с ним приходил новый день, новые возможности, новые жертвы.

Сегодня был понедельник, а значит, до вторника — до дня, когда Геральд Воссен поедет в правительственный квартал с пропуском, который открывал двери, недоступные простым клеркам — оставалось чуть больше суток.

Достаточно времени, чтобы отдохнуть, залечить раны, подготовить следующий этап операции.

Пит закрыл глаза и позволил себе несколько часов сна — не глубокого, не восстанавливающего, а того поверхностного забытья, которое позволяло телу немного отдохнуть, не теряя при этом бдительности.

Завтра – точнее, уже сегодня – у него была встреча с Геральдом Воссеном, и он собирался произвести на начальника отдела логистики незабываемое впечатление.

Глава 21

Ховеркрафт внутри отличался от ее ожиданий — он не был сияющей капитолийской машиной с мягкими креслами и стюардами в форме, которые предлагали бы напитки и закуски, а был чем-то совсем другим, более грубым, более честным. Серый металл стен без какой-либо отделки, жёсткие скамьи вдоль бортов, запах машинного масла и медикаментов, тусклый свет аварийных ламп, который придавал всему вокруг мертвенно-зелёный оттенок. Это был военный транспорт, рабочая лошадка, которая не притворялась чем-то большим, чем была, и Китнисс почему-то нашла в этом утешение — после всех лет капитолийской показухи было приятно оказаться в месте, которое не лгало о своей природе.

Она сидела на одной из скамей, прислонившись спиной к холодной стене, и её тело было каталогом боли, который она не могла до конца прочитать. Грудь болела — там, где сердце остановилось и снова запустилось, там, где молния прошла сквозь неё, используя её как проводник для своей разрушительной силы. Руки болели, ноги болели, голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли, которая начиналась где-то за глазами и расходилась волнами к вискам и затылку. Она была жива — это само по себе казалось чудом, учитывая всё, что произошло за последние часы — но «жива» и «в порядке» были очень разными понятиями.

Рядом с ней сидел Финник, который выглядел не лучше — бледный, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые мелко дрожали, когда он пытался открыть бутылку с водой. Джоанна была где-то дальше, ближе к кабине пилота, и Китнисс слышала её голос — резкий, раздражённый, требующий ответов на вопросы, которые пилоты либо не знали, либо не хотели давать. Битти сидел неподвижно, как статуя, его глаза были закрыты, и, если бы не слабое движение груди при дыхании, можно было бы подумать, что он мёртв.

А Пит...

Пита не было.

Китнисс помнила это — помнила вспышку молнии, помнила, как её сердце остановилось, помнила темноту, которая поглотила всё, как она спорила с Питом при погружении в ховеркрафт, краткую потерю сознания, а затем — руки, которые тянули её куда-то, голоса, которые кричали что-то о «забираем её» и «уходим, уходим, уходим». Она помнила, как пыталась еще раз спросить о Пите, но её голос не работал, её тело не слушалось, и всё, что она могла — это смотреть, как земля удаляется внизу, как арена превращается в маленькую точку на фоне джунглей, как всё, что было её миром последние дни, исчезает в темноте ночи.

Они оставили его там.

Они забрали её и оставили его там, выбираться на подбитом ховеркрафте, и Китнисс не знала, жив ли он, ранен ли, схвачен ли миротворцами, которые наверняка уже вызвали подкрепление. Она не знала ничего, и это незнание было хуже любой физической боли, потому что боль можно было терпеть, можно было игнорировать, можно было загнать куда-то в дальний угол сознания, но незнание — оно пожирало её изнутри, как голодный зверь, который не насытится никогда.

Ховеркрафт тряхнуло — турбулентность или маневр уклонения, она не знала — и её тело качнулось в сторону, и она почувствовала, как темнота на краях зрения начинает сгущаться, подползая ближе, обещая забвение. Она пыталась бороться с ней, пыталась держаться за сознание, потому что ей нужно было знать, нужно было спросить, нужно было найти способ вернуться за Питом, но её тело больше не слушалось — оно было измотано до предела, истощено клинической смертью и возвращением к жизни, и оно требовало отдыха, которого она не хотела ему давать.

Последнее, что она увидела перед тем, как темнота поглотила её полностью, было лицо Финника — обеспокоенное, напуганное, что-то кричащее, но слова не доходили до неё, растворяясь в гуле двигателей и шуме крови в её ушах.

Потом наступила пустота.

***

Она пришла в себя в месте, которое пахло антисептиком, чистым бельём и чем-то ещё — чем-то металлическим, подземным, словно сам воздух был переработан и очищен столько раз, что потерял всякую связь с миром наверху.

Потолок над ней был низким, серым, с рядами люминесцентных ламп, которые давали ровный, безжизненный свет. Стены были такими же серыми, без окон, без украшений, без каких-либо признаков того, где она находится. Она лежала на кровати — узкой, жёсткой, но чистой — и к её руке была присоединена капельница, из которой медленно, капля за каплей, вливалась какая-то прозрачная жидкость.

Китнисс попыталась сесть, и её тело немедленно запротестовало — мышцы кричали от боли, голова закружилась, и она упала обратно на подушку, задыхаясь.

— Не двигайтесь так резко, — голос был женским, спокойным, профессиональным. — Вы перенесли серьёзную травму, вашему телу нужно время на