миротворцев как призрак, убивая с такой эффективностью, которой не учили ни в одной военной академии.

— Мы не понимаем, откуда это взялось, — сказал Хэймитч, и в его голосе было искреннее недоумение. — Я знал этого мальчишку с его первой Жатвы. Он был пекарем, Китнисс. Обычным парнем, который рисовал картины и влюбился в девочку, которая даже не знала его имени. Ничего в нём не говорило о том, что он способен на... на это.

— Мы проверили все записи, которые смогли найти, — добавил Цинна. — Его детство, его жизнь до первых Игр — всё абсолютно обычное. Никаких тренировок, никаких признаков каких-либо особых способностей. Он был просто мальчиком из Двенадцатого дистрикта, который умел печь хлеб и украшать торты.

— И что изменилось? — спросила Китнисс.

Хэймитч и Цинна переглянулись, и в этом взгляде было что-то похожее на растерянность — выражение, которое Китнисс редко видела на лице своего ментора.

— Мы не знаем, — признался Хэймитч. — Может, что-то случилось на первой арене, чего мы не заметили. Может, это какая-то реакция на стресс, которую никто не мог предвидеть. Может... — он замолчал, словно не решаясь продолжить.

— Может что?

— Может, он всегда был таким, просто это никогда не проявлялось, потому что не было нужды, — закончил Цинна. — Как огонь, который тлеет под углями и вспыхивает только когда получает достаточно воздуха.

Китнисс слушала, и её разум отказывался принимать то, что она слышала. Пит, её Пит — тот, кто помогал ей, когда она умирала от голода, тот, кто признался в любви к ней на всю страну, тот, кто держал её за руку ночами на арене, когда кошмары становились слишком сильными — этот Пит не мог быть тем человеком, о котором они говорили.

Но записи не лгали. Цинна показал ей — на планшете, который принёс с собой — и она смотрела, как знакомое лицо с незнакомым выражением двигается сквозь улицы Капитолия, и каждое движение было смертью, и каждый шаг был шагом к чему-то, чего она не понимала.

— Что бы это ни было, — сказал Хэймитч после долгой паузы, — мы можем только быть благодарны, что это случилось. Если бы не его... способности, он был бы мёртв или в камере Капитолия прямо сейчас. А так — он жив, он на свободе, и он создаёт Сноу больше проблем, чем вся наша организация за годы работы.

— Это не значит, что мы понимаем, что происходит, — добавил Цинна. — Но иногда нужно просто принять подарок судьбы и не задавать слишком много вопросов.

— Это не подарок, — сказала Китнисс тихо. — Это... я не знаю, что это. Но он не был таким. Он ведь очень добрый внутри.

— Может, он всё ещё добрый, — Цинна сжал её руку. — Просто теперь он добрый и смертельно опасный. Это не обязательно взаимоисключающие вещи.

— Есть ещё кое-что, — сказал Хэймитч после паузы. — Твоя семья. И семья Пита.

Китнисс почувствовала, как её сердце сжалось.

— Что с ними?

— Они в безопасности. Мы эвакуировали их сразу после начала операции — твою мать, твою сестру, семью Мелларков. Они здесь, в Тринадцатом, на гражданском уровне.

Облегчение накатило на неё волной, и она откинулась на подушку, закрывая глаза. Прим была в безопасности. Мама была в безопасности. Это было хоть что-то — хоть какая-то точка опоры в мире, который рушился вокруг неё.

— Двенадцатый... — она открыла глаза. — Что с Двенадцатым?

Снова этот взгляд между Хэймитчем и Цинной, и Китнисс поняла, что новости будут плохими, ещё до того, как услышала слова.

— Капитолий разбомбил его, — сказал Хэймитч, и его голос был тихим, почти виноватым. — Через несколько часов после разрушения арены. Они хотели послать сообщение — показать, что происходит с теми, кто поддерживает повстанцев. Большая часть населения успела укрыться в шахтах, но город... города больше нет. Только руины и миротворцы, которые оккупировали то, что осталось.

Двенадцатый дистрикт. Её дом. Пекарня Мелларков, где пахло свежим хлебом. Дом, где она выросла, где научилась охотиться, где встретила Гейла, где впервые увидела Пита. Всё это — превращено в пепел, потому что она выстрелила стрелой в небо и разрушила купол арены.

Она не заплакала. Слёзы, которые пролились раньше, забрали всё, что у неё было, и теперь осталась только пустота — холодная, глубокая пустота, которая заполняла грудь там, где раньше было что-то живое.

— Я хочу видеть Прим, — сказала она. — Сейчас.

***

Реабилитация началась на следующий день после того, как врачи наконец разрешили ей вставать.

Тринадцатый дистрикт оказался именно тем, чем он казался с самого начала — подземным городом, вырытым в скале под горой, где всё было серым, функциональным и подчинённым расписанию. Каждый житель получал расписание на день, напечатанное на руке специальными чернилами, которые смывались к вечеру, и это расписание нужно было выполнять с точностью до минуты. Завтрак в семь, физическая подготовка в восемь, обед в двенадцать, медицинские процедуры в два, ужин в шесть — и так далее, день за днём, неделя за неделей.

Для Китнисс расписание было особым — оно включало ежедневные визиты в медицинский блок, где врачи проверяли её сердце и лёгкие, сеансы физиотерапии, где её заставляли выполнять упражнения, которые казались издевательством над её измученным телом, и «психологические консультации», которые она ненавидела больше всего, потому что психолог — тихая женщина с бесцветными глазами — постоянно пыталась заставить её говорить о чувствах, а Китнисс не хотела говорить о чувствах, она хотела действовать.

Но её тело не было готово к действию. Каждое утро она просыпалась с болью в груди, каждый шаг давался с трудом, и даже подняться по лестнице на один пролёт было испытанием, после которого она стояла, задыхаясь, и проклинала свою слабость.

На третий день реабилитации она встретила Джоанну.

Китнисс шла — точнее, ковыляла — по коридору в сторону тренировочного зала, когда дверь одной из палат открылась, и оттуда вышла женщина, которую она узнала не сразу. Джоанна Мэйсон, победительница из Седьмого дистрикта, выглядела... другой. Её волосы, которые на арене были короткими и неровными, теперь были сбриты почти под ноль с одной стороны головы, обнажая длинный шрам и следы хирургических швов. Её лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, и она двигалась с той же осторожностью, с той же болью, которую