Китнисс видела в зеркале каждое утро — только Джоанна ещё и прихрамывала на левую ногу.

— Ну и видок у тебя, Эвердин, — сказала Джоанна вместо приветствия, и её голос был хриплым, слабым, но в нём всё ещё была та язвительность, которая делала её Джоанной. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд. Дважды.

— Ты тоже не на конкурс красоты собралась, я смотрю, — ответила Китнисс, и она не знала, откуда взялись эти слова, потому что она никогда не была особенно остроумной, но что-то в Джоанне — в её прямоте, в её отказе притворяться, что всё в порядке — это что-то вызывало ответную реакцию.

Джоанна усмехнулась — криво, болезненно, но это была улыбка.

— Тренировочный зал? — она кивнула в направлении, куда шла Китнисс.

— Физиотерапия. Врачи говорят, что мне нужно восстанавливать выносливость.

— И мне, — Джоанна сделала шаг вперёд, и Китнисс увидела, как она поморщилась от боли, перенося вес на правую ногу. — Миротворцы подстрелили меня при эвакуации. Две пули — одна в бедро, другая чиркнула по голове. Врачи говорят, что, если бы на сантиметр левее — не было бы никакой Джоанны Мэйсон, только труп в красивом платье.

Китнисс вспомнила тот хаос после разрушения купола — крики, выстрелы, ховеркрафты в небе — и поняла, что ей повезло отключиться раньше, чем она увидела, как подстрелили Джоанну.

— Больно было?

— Как думаешь, умница? — Джоанна закатила глаза. — Конечно больно. До сих пор больно. Но я жива, а те миротворцы — нет, так что я считаю это победой.

Они дошли до тренировочного зала вместе — молча, потому что разговор требовал энергии, которой у них не было — и вместе начали выполнять упражнения, которые назначили врачи.

Это стало началом чего-то, что Китнисс не ожидала — не дружбы, потому что дружба предполагает тепло и доверие, а между ними было слишком много острых углов для этого, но чего-то похожего. Товарищества, может быть. Или просто понимания между двумя людьми, которые прошли через ад и пытались найти дорогу обратно.

***

Дни превращались в недели, и Китнисс медленно, мучительно медленно начинала возвращаться к жизни.

Её утро начиналось в пять — она просыпалась от кошмаров, которые не помнила, но которые оставляли после себя учащённое сердцебиение и мокрую от пота подушку — и лежала в темноте, глядя в потолок, пока расписание на руке не напоминало ей, что пора вставать. Завтрак был серым и безвкусным, как всё в Тринадцатом, но она заставляла себя есть, потому что врачи сказали, что её телу нужны калории для восстановления.

В восемь она встречалась с Джоанной у входа в тренировочный зал, и они вместе — две сломанные женщины, которые отказывались признавать, насколько они сломаны — начинали свою ежедневную пытку.

— Ты бежишь как беременная корова, — сказала Джоанна однажды утром, наблюдая, как Китнисс пытается преодолеть беговую дорожку. — Я видела людей после ампутации, которые двигались грациознее.

— Зато я не хриплю как умирающая рыба после каждых десяти шагов, — ответила Китнисс, и это было ложью, потому что она хрипела как умирающая рыба после каждых пяти шагов, но Джоанна не нуждалась в знании этого.

— Умирающие рыбы не хрипят, они задыхаются молча. Ты бы знала это, если бы была из приличного дистрикта вроде моего.

— Седьмой? Где вы рубите деревья и думаете, что это делает вас особенными?

— По крайней мере, мы не копаемся в грязи и не умираем от голода, как некоторые.

На следующий день, когда Китнисс особенно медленно двигалась на тренажёре, Джоанна остановилась рядом и окинула её оценивающим взглядом.

— Знаешь, Эвердин, если ты будешь восстанавливаться такими темпами, твой драгоценный Пит вернётся раньше, чем ты сможешь пробежать километр без остановки.

— И что?

— И то, что я буду в гораздо лучшей форме, чем ты, — Джоанна ухмыльнулась своей фирменной ухмылкой. — Может, я его себе заберу. Он же теперь не просто симпатичный пекарь, а настоящая машина смерти. Это... привлекательно.

Китнисс почувствовала, как что-то горячее вспыхнуло в её груди — не совсем злость, но что-то близкое к ней.

— Он не вещь, чтобы его забирать.

— О, я знаю, — Джоанна картинно вздохнула. — Он преданный, верный, готов умереть за свою любовь... и при этом может убить двадцать человек голыми руками. Идеальное сочетание, если подумать. Романтика и смертоносность в одном флаконе.

— Ты издеваешься.

— Немного, — Джоанна подмигнула ей. — Но серьёзно, Эвердин, шевели ногами. Я не собираюсь ждать тебя вечно, и твой Пит тоже не будет.

Они обменивались колкостями как подарками, и в этом обмене было что-то целительное — возможность быть злой, быть раздражённой, быть чем-то кроме жертвы, которая нуждается в жалости. Джоанна не жалела её, и Китнисс не жалела Джоанну, и это было именно тем, что им обеим было нужно.

Через неделю, когда Китнисс наконец смогла пробежать пятнадцать минут без остановки, Джоанна снова завела свою любимую тему.

— Знаешь, я пересмотрела записи с арены, — сказала она, вытирая пот со лба. — Тот момент, когда он убил карьеров. Должна признать, это было... впечатляюще.

— Джоанна...

— Нет, серьёзно. Двадцать три секунды, трое профессиональных убийц. И он даже не запыхался. Это требует... таланта, — она произнесла последнее слово с интонацией, которая заставила Китнисс покраснеть. — Плюс эти руки. Ты видела его руки? Руки пекаря, который месит тесто каждый день. Сильные, уверенные...

— Ты можешь остановиться?

— Могу. Но не хочу, — Джоанна рассмеялась. — Твоё лицо, Эвердин. Бесценно. Ты же понимаешь, что я делаю это специально?

— Понимаю. Это не значит, что мне это нравится.

— Вот поэтому я и продолжаю.

Постепенно — так постепенно, что она не замечала изменений, пока они не становились очевидными — её тело начало отвечать на тренировки. Пятнадцать минут на беговой дорожке превратились в двадцать, потом в двадцать пять, потом в тридцать. Её дыхание стало ровнее, её сердце перестало колотиться как бешеное после каждого усилия, её мышцы — те мышцы, которые атрофировались за недели неподвижности — начали возвращать силу.

— Ты уже почти похожа на человека, — сказала Джоанна через три недели, когда они закончили очередную тренировку и сидели на полу, пытаясь отдышаться. — Не на здорового человека, конечно, но хотя бы на человека, а не на ожившего труп.

— Спасибо за комплимент, —