— Крутая вагонетка, диван — огонь. Ты бы за дорогой смотрела, а, — без особой надежды предложил Артем.

— А чего за ней смотреть? — пожала плечами толстуха, поудобней устраиваясь в развернутом кресле. — Мы ж в сквозном проезде. Тут, понимаешь, движение одностороннее…

— Да знаю я, — раздраженно оборвал Артем. — Просветили уже.

— Че ж тогда нервный такой, — усмехнулась гоблиниха. — У меня три минуты свободного времени. Вот, решила развлечь пассажира разговором. Или, быть может, тебе неприятно со мной беседовать, потому что я безобразная толстуха?

— Ну вот, опять эту бодягу затянула, — закатил глаза Артем. — Успокойся. Мне дела нет до твоей фигуры.

— Тут уж ничего не поделаешь, факт на лицо — после родов фигура поплыла, — игнорируя заверения человека, оседлала любимого конька гоблиниха. — Но я не унываю. Решила скопить денег и сделать пластику. Конечно операция не из дешевых. Чтобы набрать достаточно слитней, приходится вкалывать с утра до ночи. Но задумка того стоит! Я уже почти скопила нужную сумму. Осталось совсем чуток — перевезу еще десятка два клиентов и лягу под нож пластического хирурга. Верну былую красоту и прощай вагонетка.

— А как же дети? — невольно вырвалось у Артема. — Шутка ли, семнадцать ртов прокормить!

— При чем тут дети? У них своя судьба — у меня своя, — уперев руки в бока, объявила крупногабаритная дама. — Это у вас, человеков, принято с чадами чуть ли не до седых волос нянькаться, пылинки сдувать. А у нас, гоблинов, каждый с рождения сам за себя — как может, так и выживает. Детки должны быть благодарны уже за то, что оставила всех в своей тесной комнатушке. А не снесла, как это принято у молодых незамужних мамаш, первый выводок в сиротский дом. Где тамошние зверюги-воспитатели до смерти бы уморили добрую половину моих детишек. Кого-то распотрошили б на органы, кто-то стал бы игрушкой в руках богатых насильников…

— Ну и нравы у вас в Темном Тегвааре, — покачал головой Артем. — Воспитатели гробят детей пачками, и никому до этого нет дела! Куда же смотрят темные регуляторы?

— Ты чего, светлый, вчера что ли из материнской утробы народился? На детских смертях делаются огромные деньги. И за слитки покупаются лучшие адвокаты и продажные регуляторы. Убийства в сиротских домах выставляются несчастными случаями. А убийцы малышни оказываются чисты перед законом, как кипяченая вода.

— Кошмар.

— Теперь понимаешь, как повезло малышам иметь такую ответственную мамочку, как я. Впрочем, чего греха таить, забота о мелких мне не в тягость. Гоблинята с рождения всеядны, и с кормежкой проблем нет. На одежду тоже тратиться не нужно, в пещеру им выбираться рановато, а дома можно и голяком. А че, у меня жилище теплое, а лежбище для выводка из трех старых одеял я устроила около горячей батареи. Возиться с ними, сам понимаешь, некогда. Слитни надо зарабатывать. Да им это и не нужно. Уже на следующий день после рождения малыши научились ползать по комнате, еще через пару дней стали жрать все, что не приколочено. С туалетом поначалу правда были проблемы, гадили засранцы, где приспичит, и вонь в доме стояла ух какая! Но волшебными плюхами быстро вбила в пустые головенки безобразников основы гигиены, и через неделю, по мере надобности, приучились самостоятельно ходить на горшок. Через две недели после рождения у мелких началась, считай, самостоятельная жизнь. Утром, перед уходом на работу, когда детишки еще спят, я добавляю к остаткам своего завтрака пару порезанных батонов, заливаю чаем или, когда лень заваривать, просто водой, разминаю и ставлю миску с месивом на пол рядом с лежбищем. Они просыпаются и самостоятельно кормятся. Ночью прихожу, снова делаю месиво из остатков ужина, двух батонов и разведенного водой пива, и мелкие наедаются перед сном. Вот и вся забота.

— А не боишься, что в твое отсутствие детишки могут добраться до розетки, сунуть пальцы и получить смертельный разряд тока. Или пустить газ и задохнуться.

— Газа у меня нет, — пожала плечами толстуха, — слишком дорогое удовольствие для одиночки. А если среди мелких найдется идиот, сующий пальцы куда не следует, его беда будет уроком остальным. Когда на глазах у выводка один задергается в розетке, для братьев и сестер это будет хорошим уроком, не совать пальцы куда попало.

— Но он же умрет.

— Не факт. Может и выживет. Ну а если кто-то из мелких окочурится из-за несчастного случая — я не стану горевать. Знать так на роду было бедолаге написано. Мы, темные, к смерти относимся гораздо проще, чем вы, светлые… Извини, — гоблиниха подняла палец, призывая к молчанию, и застыла, вслушиваясь к равномерный стук колес.

Очнувшись после короткой паузы, скороговоркой подвела итог разговору:

— Было приятно поболтать. Но время вышло. Пора за работу.

Тут же крутанулась в кресле, и схватила рулевой рычаг.

А через пару секунд вагонетка выпорхнула из каменного рукава тоннеля и снова покатилась по широкой рельсовой реке с оживленным двусторонним движением.

Артем выждал еще несколько секунд, пока вагонетка хорошенько разогнется, а одинокий пассажир на заднем сиденье для случайных свидетелей превратится в непонятное размытое цветное пятно, и вылил в рот содержимое пробирки.

На сей раз вкус оборотного зелья оказался, как сладкая патока. Оно подействовало мгновенно. Словно по щелчку невидимого выключателя, сумеречный дневной свет в пещере померк. Человеческие глаза превратились в огрочьи, и налетевший порыв ветра смахнул с лица Артема очки тьмы. Сгустившаяся тьма расцвела многообразием сочных, ярких красок. Глаза темного существа прекрасно видели в беспросветном мраке подземелья.

Растягиваться оказалось еще болезненнее, чем сжиматься. Вдруг вытянувшиеся на добрый метр руки и ноги скрутила судорога. Ходуном заходившую грудь ожгло нестерпимой болью, словно от пропущенного под дых удара. Прострелило поясницу. Дугой выгнуло спину. Виски и затылок будто сдавило тисками, и перед глазами все закружилось в сумасшедшем хороводе.

Артем зажмурился, стиснул зубы, и глухо рычал от боли. Если б не ремень безопасности, намертво припечатавший бьющееся в конвульсиях тело к дивану, бедняга запросто мог бы скатиться на пол и вывалиться на полном ходу из вагонетки.

Испытание болью растянулось на весь процесс превращения. Который, к счастью, продлился считанные секунды. Но ослепленному и оглушенному Артему мгновения показались вечностью. Как только тело перестало мутировать, боль в преображенных мышцах и костях исчезла так же внезапно, как и нахлынула.

Первое, что бросилось в глаза