и пули тратить на увечных… Но навстречу им уже двинулись жолнеры-мушкетеры; заприметив их, атаман сдавленно крикнул:

- Наземь! К земле прижмитесь!

Василько вовремя упредил казаков: мушкетеры построились в проеме ворот – и тотчас, без команды, грохнул первый залп… Затем второй, третий, четвертый… Наконец пятый, последний – ряды жолнеров непрерывно караколировали, меняя друг друга, словно на строевом смотре. А пули дырявили доски перевернутых телег, под конец обстрела расщепив некоторые просто в хлам! И тотчас расступился последний ряд мушкетеров – пропуская внутрь крепости пикинеров.

- Пали, братцы!

Казаки, распластавшиеся на земле за телегами, никаких особенных потерь не понесли – польские пули летели выше, лишь острые щепки порой вонзались в руки казаков, прикрывших головы. Но на досадные заносы и царапины сейчас никто внимания не обращал… Защитники Девицы распрямились, как один – и огрызнулись залпом по строю пикинеров, медленно ползущих вперед! Десятка два ляхов со стонами повалились наземь – но жолнеры не замедлили шага, приближаясь к перевернутым возам… Однако если голова польского «ежа» ощетинилась копьями, то бока колонны копейщиков были неприкрыты. И Василько стремительно выхватил саблю из ножен, воздев к небу; клинок атамана поймал багровый всполох пламени, бушующий в городе – став на мгновение не просто оружием, но знаменем.

Знаменем мужества и стойкости последних защитников Салтыковой Девицы…

- Бей их, браты! С боков бей!

- Да-а-а-а!!!

- Zmiłuj się nade mną, Matko Boża! Umieram! Ratunku! – ответный крик поляков слился в единый, словно бы волчий вой, но казаки уже с остервенением налетели на пикинеров… Кто-то из жолнеров успел развернуть копье навстречу врагу, а кто-то уже рухнул наземь с разрубленной шеей или лицом. Впрочем, пикинеров неплохо защищает латная броня, и часть рубящих ударов не нашли свои цели…

Свист рассекаемого воздуха, лязг стали – ночь взорвалась яростью. Микола с диким криком обрушил саблю на закованного в латы жолнера; сталь о сталь, искры сыпались в ночную тьму, подсвеченную пожаром. Он успел свалить двоих ляхов, воздав ворогу за сыновей – теперь пришел черед спросить с ворога и за себя… Василько ловко уклонился от нацеленной в грудь пики, перехватил древко левой рукой – и необычайно резко рванул ворога на себя. Лях от неожиданности потерял равновесие, упал – а на его шлем-морион с такой силой рухнула казачья сабля, что с лязгом переломилась! Но удар клинка пришелся не на высокий гребень, а на прикрывающую затылок сферу – и не самого лучшего качества железо лопнуло, вдавленное в череп… Оставшийся без клинка атаман успел перехватить древко пики обеими руками. И последним уже своим движение, длинным выпадом казак достал ничем не закрытое лицо польского знаменосца, вонзив в него граненый наконечник трофейной пики.

Лях с вскриком выронил коронную хоругвь...

Что было на ней изображено, Василько уже не увидел – тело атамана было пробито сразу несколькими ударами; боль короткой вспышкой пронзила сознание… Его сознание, что облако на небосводе уносилось в бескрайние просторы воспоминаний – где каждая секунда, каждый миг становились ярче, чем реальность, в которой он доживал.

Василько вспомнил свой хутор – где совсем мальчонкой босиком бегал по зеленым лугам; вспомнил, как трава щекотала стопы, как шуршали колосья пшеницы. Ветер, играя с его волосами, приносил запахи полевых цветов и свежескошенной травы… Солнце, словно турецкая золотая монета катилось по небосводу – а вечерние звезды, как светлячки, собирались в небе, чтобы осветить его юные мечты. Он помнил, как с друзьями они собирались на берегу реки у костра, рассказывая друг другу байки о характерниках. Каждый из хлопцев мечтал стать добрым, справным казаком, про которого бандурист сложит песню – и Василько не был исключением.

Но останется ли в памяти людей стойкость и самопожертвование защитников Салтыковой Девицы? Напишет ли о них бандурист песню? Или, быть может, сквозь века яркой вспышкой промелькнет их подвиг, чтобы ожить под рукой иных сказателей? Кто знает…

А Василько вспомнил свой первый поцелуй – и первую любовь. Она была как весенний цветок, распускающийся среди зимнего снега... Татарский набег перечеркнул все мечты о счастливой семейной жизни – но нежинец воздал ворогу стократно.

Впрочем, сейчас он не хотел сейчас вспоминать пережитые им битвы и сражения – сейчас он силился как можно скорее воскресить образы родителей перед внутренним взором. Пока еще не поздно… Грубые руки отца, грустные, но полные нежности глаза матери.

Вспомнился вдруг Шапран. Брат-то точно воздаст ляхам и татарам...

А потом Василько словно бы услышал голос отца:

- Пора…

Глава 21.

Серго Шапранов мерно покачивался в седле. До того, как начал падать хлопьями снег, удалось преодолеть значительное расстояние. Двигались они быстро, но так, чтобы кони не устали. Рославль должен был показаться уже к ночи.

В безбрежной степи, где небо сливается с землей в объятиях, царила стужа. Солнце, как безжалостный, но холодный властелин, располагалось высоко, заливая мир своим золотым светом, но не дарило тепло. Взгляд, устремлённый вдаль, терялся в бескрайних просторах. Каждый шаг по заснеженной земле оставлял за собой след, который быстро затаптывался ветром, словно природа стремилась стереть все воспоминания о человеке, вернуться в свое исконное состояние. Малоросская степь была бескрайней и ледяной. Редкие поля по сторонам казались осиротелыми, заросшими увядшим сорняком. Летом местные были слишком заняты резней друг друга и выживанием, чтобы обращать внимание на урожай. То татары, то поляки, то сами дружки мятежные казачки… А теперь пришла голодная зима.

Казак из отряда, что ехал справа, сплюнул в снег.

- Воры балуют. Ни себе ни людям жить не дают. Предатели проклятые. А защитой родной земли прикрываются. Земли, что ляхам готовы отдать или татарве! Когда же мы уже гадость эту задавим?

- Скоро, друг мой. За этим мы и здесь. – ответил Шапран. – Поможем, чем сможем. Но сила говорят в ляхах великая.

- Тем лучше для моей сабельки. – хохотнул казак. – Давненько она ляшской крови не пила.

Холод окутывал. Ветер был словно заблудшая душа, ищущая утешение в бескрайних просторах, и, проходя мимо, приносил ледяную стужу. Зимняя степь, укрытая белоснежным покровом, словно бескрайнее море, застывшее в ожидании весны. Снег искрится в лучах полуденного солнца, и кажется, что вся земля покрыта миллионами самоцветов из далекой Сибири, сверкающих и переливающихся в танце зимнего света. На горизонте, где земля встречалась с небом, стояли одинокие деревья без листьев, их силуэты казались вырезанными из бумаги. Они были свидетелями многих лет, многих жизней. Для этих гигантов копошение под