Впрочем, поляки недооценили казаков; не все башни были захвачены – и лучшие стрелки (включая вооруженных затинными пищалями), да пушкари с пушками открыли убийственный огонь вдоль стен! Так, в ляхов на прясле, что держал Василько, буквально смел удар картечи – вой увечных на мгновение перекрыл все прочие звук боя… А оставшихся на ногах добили дружным перекрестным огнем мушкетов.

Штурм на этом участке на несколько мгновений потерял силу – Василько мог бы даже занять стену и еще какое-то время сдерживать натиск ворога. Но голова видел, что бой идет уже за внутренней стеной, что горстка казаков сотника стремительно тает – и повел свою ватагу на прорыв:

- За мной, братцы, на помощь сотнику! За веру и свободу!

- ЗА ВЕРУ И СВОБОДУ!!!

Удар дружно рванувших из вежи черкасов был внезапен для врага – и направлен во фланг гайдуков, теснящих воев Трикача. С десяток ляхов расстались с жизнью, не успев даже понять, что происходит – и откуда вдруг появился враг…

Но казаки получили лишь краткий перевес на несколько мгновений; пробившись к сотнику, Василько отчаянно крикнул:

- Не сдюжим, голова! Уходить нужно в верхний град, у него стены покрепче будут!

Трикач молча посмотрел в глаза нежинцу – и слова замерли на губах последнего... Взгляд сотника был столь отрешенным и спокойным в пучине хаоса, словно казак уже одной ногой шагнул за грань жизни и смерти.

Неожиданно губы Трикача сложились в легкую улыбку, и он вымолвил всего одно слово:

- Уходите.

Василько отрицательно мотнул головой – но сотник твердо отстранил его от себя, после чего прислонил к губам висевший на груди, старый боевой рог. Быть может, тот принадлежал какому-нибудь древнерусскому князю или воеводе, водившему дружину на татар… Рог зычно протрубил – трижды. Условный сигнал казакам покинуть стены и отступать в верхний град, где собрались уже дети казаков. Расчет был на то, что те смогут укрыться в обширных и пустых уже пороховых погребах с прочными, надежными каменными сводами. И если враг сумеет занять крепость, то переключиться на женщин и грабеж казачьих жилищ. Там-то хватает добра, награбленного самими казаками у шляхтичей…

А в погребах верхнего града, малой крепости, возможно спрятать лишь детей малых – да некоторое число беременных баб или молодух с грудными младенцами. Там же расположены отдельные погреба с запасами крупы, солонины и копченого сала. Ежели что, до весны продержаться им хватит… Но теперь внутренний «замок» становится также и последней точкой обороны – и казаки устремились к нему, надеясь как можно дольше продержаться в осаде! Выиграть еще хоть немного времени русским гарнизонам и малоросским крепостям левого берега Днепра. И, соответственно, оставить поганым меньше времени на поиск ясыря... Ведь раздраженный заминкой круль наверняка сразу же снимется из-под Девицы!

Отход соратников прикрывал Трикач с небольшим отрядом оставшихся и лично преданных ему казаков. Каждый удар его сабли был как удар хлыста; в глазах сотника отражался огонь, охвативший уже ближние хаты – но также огонь горел и в его сердце... Хаты, к слову, подожгли по приказу сотника – дым и пламя должны задержать погоню и дать уцелевшим защитникам добраться до малой крепости.

Увы, с каждым мгновением боя ряды казаков таяли; пушки на стенах смолкли, а над башнями взвились хоругви врага. Последней раз черкасы успели пальнуть картечью из двух легких пушечек, что у ворот – но потом зарубили и их обслугу… Не опасаясь больше за свои орудия и обслугу, круль повелел подтащить пушки поближе к крепости – и их ядра вскоре разбили однорядный частокол у ворот. В брешь устремились польские жолнеры с пиками, ступающие по головам и телам погибших до того шляхтичей… И вскоре они оказались перед горсткой израненных казаков – своей отчаянной храбростью и презрением к смерти отогнавших уставших уже гайдуков.

- Господи, прости нас грешных… И прими души своих воинов. За веру, братья! За веру и свободу!

- За веру и свободу!!!

Чуя, что настал уже смертный час, вся ватага сотника разом бросилась на жолнеров; в попытке добраться до врага сквозь лес пик, они принялись рубить по древкам… Тщетно...

Вскоре погибли Митяй и Гришка – добрые казаки, настоящие лыцари. Повисли на пиках, пробитые насквозь, клоня их к земле… И тогда старый, сильно израненный Терентий, оставшийся подле сотника (сдаться на милость круля он предлагал лишь из-за страха за семью, а не по малодушию), сам бросился на граненые наконечники.

- Рубите их, братья!

Рослый, даже долговязый Терентий повис сразу на трех копьях разом – и сотник бросился следом за товарищем, подхватив его саблю, да увлекая за собой двух уцелевших еще казаков.

- За волю!

Трикач прыгнул прямо на копейные древка, выбив из рук ляхов; тотчас вскочил – с силой отбив выпад направленной в груди пики… А вторым ударом рассек мерзко ухмыляющееся лицо ближнего к нему ляха.

- За веру!

Рядом бились – и погибали последние товарищи. Но конец их был славен и честен – ведь они отдавали живот свой за други своя…

Сотник же пробился к обезоруженным ляхам, слишком поздно схватившихся за рукояти собственных клинков – словно зачаровал их стальной вихрь будто заговоренного сотника… Нет, не заговоренного – просто в последнюю свою атаку Трикач вложил весь остаток своей жизни, осушил его досуха… Он успел дотянуться до каждого из трех ляхов, шарахнувшихся было прочь, но уперевшихся в строй соратников – а потом охнул от жуткой боли: пика пробила бок.

- Помилуй мя, Господи… И прими в руце твои дух мой…

Мгновение резкой боли вскоре прошло – в тело Трикача вонзились еще несколько пик, ляхи подняли умирающего сотника над головами. Но в последний миг своей жизни он увидел лишь чистое небо – ибо налетевший вдруг ветер разогнал дым у места последнего боя верного казака. И прощальный лучик уходящего солнца ласково коснулся лица Трикача – словно теплое материнское прикосновение.

Сотник мягко улыбнулся в последний миг своей жизни – он словно воочию увидел перед собой родителей, и лишь скупая слеза покатилась по щеке мертвого… Душа полковника отлетела вместе с пеплом горящего города, поднимающегося уже к вечернему небу. Она устремилась в чертоги горние к отцу и матери – для которых любимый сын всегда оставался маленьким ребенком…

Василько тер глаза, что выедал дым охваченного пожаром города. Из-под стен доносились восторженные вопли победителей и отчаянный бабский визг, а где-то еще звенели клинки – кто-то из казаков