ударов… Да с такой яростью и скоростью, что казак, будучи искушенным бойцом, все же вынужден был отступить!

- Сдохни, быдло! – оскалился шляхтич.

- Сам сдохнешь, падаль...

Нежинец умело блокировал вражеские удары – но не находил и краткого мгновения, чтобы ударить в ответ. Страшась быть прижатым к стене, Василько скакнул в сторону от частокола, отбивая очередной удар.

- Курва! – в бессильной ярости ругнулся лях, после чего замахнулся, нанося очередной удар… Но видимо уже подустал – и наконец-то замедлился! Казак по-кошачьи мягко и быстро шагнул вбок, уходя от падающей вниз сабли – и ловким, даже изящным ударом дотянулся до кисти противника, сжимающей саблю… Ляху показалось, что по глазам ударила вспышка молнии – это солнечный луч отразился от клинка Василько. А после пан почуял нестерпимую боль в руке – и скосив глаза, завыл от страха и тоски, увидев укороченную культю… Ноги стали ватными, подломились сами собой – и, потеряв равновесие, шляхтич перевалился через частокол, рухнув под ноги соратников.

Скосил вниз глаза и нежинец – и тотчас шагнул вперед: у подошвы стены, у заброшенного фашинами неглубокого и занесенного снегом рва бурлило целое море поляков! А из соседней, уже захваченной ляхами башни враги стали проникать и внутрь крепости…

- Браты! Отступаем в вежи! Готовьте самопалы к бою!

Василько выиграл достаточно времени для того, чтобы ватажники его успели перезарядить пищали и пистоли – теперь требовалось отвести уцелевших защитников прясла в башню и запереться в ней изнутри. Боевая вежа – она ведь как крепость в крепости, с несколькими уровнями боевых ярусов-раскатов… А между тем, сквозь шум боя и грохот пушек множились крики раненых – и торжествующие крики ляхов.

Под прикрытием головы, подхватившего саблю шляхтича-рубаки (пальцы отсеченной кисти разжались сами по себе, словно вручая оружие победителю) и закрутившего перед собой яростный стальной вихрь, сумели отступить в башню лишь трое казаков. Среди них был и Терентий – весьма паршиво выглядевший с рассеченным сабельным ударом лбом (правда, клинок достал его лишь на излете) да подраненной левой рукой… Но дрался Терентий крепко – и по опыту своему был скорее уже «старым» казаком, нежели городским.

А сам Василько, хоть изредка и рубил левой рукой, но впервые сумел закрутить вторую саблю «мельницей». Завороженные пляской клинков, поляхи не посмели наседать на казака – а спустя всего пару мгновений нежинец шарахнулся в сторону, прижавшись к стене… И ближних к башне ляхов смел густой и дружный залп казаков, ударивший в упор.

Однако же бой теперь шел не только на стене, но и внутри крепости. Трикач, заметив прорыв ляхов, повел имеющихся под рукой казаков в бой. К сожалению, перезарядить пищали они уже не успели – только-только разрядив их в поляков, все еще пытающихся проникнуть внутрь, сквозь ворота… Ударили в упор редкие выстрелы из самопалов – и сотник одним из первых врубился в ряды гайдуков!

Страха не было – опытный казак уже понял, что мертв. Минутой раньше, минутой позже… Но уходить без боя не хотелось – и бывалый рубака орудовал саблей так, словно она стала продолжением его руки. Каждое его движение было точным и уверенным; в ударах не было суеты, лишней торопливости – нет! Казачья сабля лихо свистела в воздухе, порой дотягиваясь до ворога лишь самым острием... Но и этого «прикосновения» было достаточно, чтобы человек пал наземь с рассеченным горлом – или с воем схватился за обрубок руки.

Трикач бился с каким-то отчаянным, пугающие его врагом весельем – но на деле сотник испытал вдруг совершенно опьяняющую радость свободы… Свободы от забот, тревог и непомерно давящего чувства долга. Ведь он уже сделал все, что смог.

Он бросил вызов самому крулю – и задержал его на два… Нет, на три дня – точно на три. Он успел отправить гонцов – и смог выиграть время; время, что особенно ценно для круля, построившего кампанию на внезапности нападения… И поставившего все на скорости движения к Москве!

Будь иначе, Казимир взял бы с собой и тяжелую артиллерию, что ляхи не успели подвезти к Девице и на третий день осады…

Более всего болело сердце сотника за горожан, за женщин и детей – ведь именно его выбор обрекал их на страшную участь побежденных, доставшихся безжалостному врагу. Но Трикач был уверен в собственных словах, что произнес еще на майдане – женщины и дети казаков так или иначе достались бы татарам да ляхам. Другое дело, что за последние дни малороссы щедро спросили кровью с ворога за будущие слезы и унижение своих родных, за рабскую долю – и возможную смерть… И сам Трикач уже вскоре заплатит кровью за сделанный за всех выбор – а потому сердце его перед людьми чисто.

Вскоре, уже вскоре сотник предстанет перед лицом Господа – и сможет без лукавства сказать, что сделал все от себя зависящее, сделал все, что смог. А пока – пока можно, наконец, насладиться своим последним боем без оглядки на будущее, которого у Трикача уже нет!

Но есть ли будущее у круля, вместо молниеносного движения вперед, потерявшего три дня под стенами Девицы?

Здоровяк лях кинулся на сотника с яростным криком, надеясь устрашить его одним своим видом. Не устрашил… Трикач сделал шаг в сторону, пропустив здоровенного борова стороной – и одновременно с тем сабля в его руке взметнулась высоко, разрезая воздух. Лезвие встретилось с боком противника – и тот рухнул на землю, захрипев от боли... Сотник даже не обернулся – еще два гайдука уже метнулись ему навстречу. Но опытный казак вновь шагнул в сторону – на сей раз для того, чтобы перед ним оказался лишь один из ворогов.

Резкий удар по сабле противника на сближение – сотнику удалось раскрыть крепкого гайдука в панцире, и едва коснуться его шеи лезвием чуть искривленного клинка. Шаг назад – и одновременно с тем Трикач усилил давление на саблю, резко проведя лезвием ее под кадыком ворога, направив скользящее движение вниз… Лях рухнул на колени с выпученными глазами, зажимая разрезанную гортань обеими руками – после чего сотник припал на колено, от души полоснув по ничем не защищенному животу второго гайдука.

Тот успел лишь заученно вскинуть саблю для рубящего сверху удара – но предсказуемо раскрылся…

А бой на стене все продолжался – хотя силы казаков тают с каждой минутой. Звон клинков, крики, глухие удары пуль в дерево, отчаянная брань... Давно уже замолчала бандура – а примыкающие к воротам