был утоптан, а ветер кружил все более снежинки, создавая иллюзию призраков, танцующих в ночи. Метель начиналась. В этот момент каждый защитник чувствовал, как кровь пульсирует в венах, смешиваясь с холодом, проникающим под одежду.

И вот, когда тишина ночи вновь разорвалась криками и звоном металла, поляки начали атаку. Громкие команды на польском — резкие, повелительные — проклятия и военные кличи смешивались с треском снега под копытами лошадей и ржанием взбесившихся скакунов, чьи глаза горели безумием.

- Приготовиться! – воевода был уже на стене в иерихонке и шубе, накинутой на кирасу. – Как будут на расстоянии пищального выстрела, угостите их, братцы, всем что есть!

Защитники мгновенно пришли в себя, их руки задрожали от волнения, но дисциплина взяла верх.

Ляхи мчались в ночи на безумный приступ.

- Семен, - окликнул Серго старика. - стреляйте только когда уверенны, что попадете.

Опытный казак кивнул.

Крепость открыла ураганный огонь из всех орудий как только факелы литовцев оказались на расстоянии выстрела: гремели пушки, извергая клубы густого дыма, который окутывал стены, как туман, раздавались сухие звуки выстрелов из пищалей, и воздух наполнился свистом пуль и запахом пороха — острым, удушающим, напоминающим о смерти. Пули летели, как меткие стрелы, прорезая ночь, и каждая из них несла в себе страх поражения и смерть. Один из артиллеристов, с лицом, покрытым сажей от пороха, вытирал пот со лба, шепча молитву, пока его товарищи перезаряжали оружие, их дыхание было прерывистым, а сердца стучали, как татарские барабаны.

Полетели в вражеских конников стрелы.

Первый приступ был жестоким и беспощадным. Пули находили свои цели — один за другим падали всадники, их тела, облачённые в латы, с грохотом валились в снег, поднимая облака белой снежной пыли, которая смешивалась с кровью, окрашивая густую белизну в алый цвет, словно раны на теле зимы. Кони, взмыленные и испуганные, спотыкались в снегу, их ржание переходило в жалобные стоны, когда они падали, увлекая за собой седоков в хаосе битвы. Воздух наполнился криками раненых — пронзительными, полными боли воплями, которые эхом отдавались от стен крепости, смешиваясь со звоном падающего оружия. Раздались из-за стен одинокие выстрелы, не причинившие никакого вреда защитникам. Среди польских рядов началась паника, как волна, захлестывающая всё на своём пути: всадники, ещё мгновение назад полные ярости, теперь метались в беспорядке, их кони вставали на дыбы, сбрасывая седоков, а снег под копытами превращался в грязную кашу, пропитанную потом и кровью. Запах — острый, металлический запах крови, смешанный с пороховым дымом и конским потом — витал в воздухе, поднимаясь к стенам и проникая в лёгкие, вызывая тошноту.

Защитники крепости, стоящие на стенах, ощущали, как их сердца колотятся в унисон с ритмом выстрелов, а руки, покрытые потом, несмотря на холод, продолжали перезаряжать оружие с лихорадочной скоростью. Каждый выстрел был актом веры, молитвой к небесам, Казачок рядом с Шапраном, с лицом, искажённым от напряжения, прицеливался в очередного всадника, чьи глаза горели безумием, и спускал курок — пищаль рявкнула, и поляк, схватившись за грудь, рухнул, его сабля, выскользнув из рук, воткнулась в снег, как крест над могилой.

- Держитесь, братья! — кричал воевода, его голос, хриплый от дыма и волнения, разносился над стенами, зажигая искру надежды в душах солдат, которые, несмотря на страх, чувствовали прилив сил, словно сама земля под их ногами шептала им о победе.

В этот момент времени казалось, что каждая секунда растягивается в вечность: снег хрустел под ногами отступающих, ветер выл в бойницах, а лунный свет, пробиваясь сквозь дым, освещал сцены хаоса — упавшую лошадь, бьющуюся в агонии, и всадника, ползущего по снегу, оставляя за собой кровавый след.

Серго выстрелом угомонил польского наездника в мисюрке.

- Добре! Добре! – сами собой шептали губы.

Поляки, осознав тщетность своего натиска, начали отступать, их ряды, ещё недавно стройные и грозные, теперь рассыпались, как бумажный домик под порывом ветра. Всадники, обезумевшие от ярости и страха, хлестали лошадей, заставляя их скакать быстрее под защиту леса и тьмы, но снег, глубокий и рыхлый, замедлял бег, превращая отступление в мучительную гонку. Один из польских воинов, с раной на плече, из которой сочилась кровь, оглянулся на крепость, возвышающуюся как неприступный монстр, и в его глазах мелькнул ужас, смешанный с ненавистью. Метель, усиливающаяся с каждой минутой, скрывала их бегство, как покров тайны, унося последние отголоски битвы в глубину ночи. Снежинки кружились в воздухе, словно призраки павших, покрывая тела убитых, и ветер уносил запах крови, заменяя его чистотой зимнего холода.

- Урааааа! – разнеслось над стенами. Защитники крестились и обнимались.

Так закончился первый приступ. Воины обменивались взглядами, полными облегчения и гордости — в этих глазах отражались воспоминания о семьях, о домах, которые они защищали. Один из них, старый стрелец с лицом, изборождённым морщинами от бесконечных войн, опустил пищаль и прошептал молитву, его дыхание вырывалось паром в холодном воздухе, а сердце, бившееся как осетр в сети, постепенно успокаивалось.

- Ежели все ляхи, которые нас брать будут все такие скудные на ум будут, так мы через седьмицу в родные края вернемся. – хохотал Серго.

- Да. – вторил ему старый казак. – Во многих битвах бывал, но такого смеха не видел никогда.

Казаки смеялись, хватаясь за животы. Рядом улыбались стрельцы.

Воевода, обходя ряды, клал руки на плечи солдат, его голос теперь был тише, но по-прежнему полным решимости:

- Мы устояли, братья. Но ночь длинна, и враг не сдастся. Готовьтесь к следующему штурму — за Русь, за нашу землю! Готовимся к утру! Командиры ко мне!

Внутри крепости, где факелы потрескивали, отбрасывая длинные тени на стены, защитники спешили восстановить порядок. Артиллеристы чистили пушки от остатков пороха, их лица были покрыты сажей, а руки — волдырями от жара металла. Стрельцы проверяли запасы пуль, казаки проверяли пищали. Воздух внутри был тяжёлым, пропитанным запахом пота, дыма, но сквозь него пробивался аромат свежего хлеба из походных котлов — символ жизни, продолжающейся несмотря ни на что. Солдаты делились историями, шёпотом, чтобы не нарушить тишину ночи: один вспоминал о детстве в деревне, другой — о жене, которая только и ждет чтобы его убило, чтобы наконец выдохнуть и пожить для себя. Народ смеялся. Эти беседы, простые и искренние, укрепляли дух, превращая страх в силу, а усталость — в стойкость.

Снаружи, за стенами, ветер продолжал свою песнь, метель заносила тела литовцев и их лошадей. Небосвод, затянутый тучами, смотрел вниз безучастно, словно свидетель вечной борьбы человека