бы пытать тебя, а не меня. А потом ты бросилась меня защищать… Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Нади… — Ясень прижался к ее макушке подбородком. — Меня не надо спасать. Я сам в состоянии справиться. И… касательно Леся. Я знаю, что тебе больно говорить о его смерти, но мы должны, тем более что ты все равно постоянно об этом думаешь. Лесь умер как храбрец, как мужчина. Но это было его решение — защитить тебя. Ты не виновата в том, что с ним случилось.

Если бы Ясень не был так неправ, его слова даже могли бы ее утешить. Однако нехватка ключевой информации лишала людей возможности сделать верные выводы. Будь Надишь осведомлена о кнопке безопасности, знай она, что вот-вот прибудет помощь, она не впала бы в истерику, приведшую к фатальным последствиям. Будь Ясень в курсе, какую роль в произошедшем сыграла та, что сейчас пригрелась у него на груди, подобно змее, он отшвырнул бы ее от себя и начал бы набирать номер полиции.

— Одного я не понимаю… — пробормотал он задумчиво. — Почему тот тип вдруг набросился на тебя? Что привело его в такую ярость?

У Надишь была версия. Она держала ее при себе.

В пятницу Ясеня дернули среди ночи. Ощутив его отсутствие, Надишь проснулась и больше уснуть не смогла. Ясень вернулся незадолго до рассвета и обнаружил Надишь сидящей на краю кровати — поджав под себя ноги, как птица на жердочке. К тому времени она уже вся заледенела под потоком воздуха из кондиционера. Ясень накрыл ее одеялом, лег рядом и обхватил своими теплыми ступнями ее ледяные ступни, пытаясь согреть их.

— Однажды этот кошмар закончится. Ты станешь такой, как прежде, — пообещал он.

Надишь в это не верила. Ее прежней больше не существует. После некоторых поступков, ранее немыслимых и неприемлемых, ты перестаешь быть собой и превращаешься в кого-то другого. И эту другую Надишь едва могла выносить.

* * *

На третьей неделе Ясень начал выходить на дежурства. Синяки, расплывшиеся под его глазами в результате перелома носа, сошли, да и ребра почти срослись. В ночи, когда Ясень отсутствовал, Гортензия оставалась в квартире. Она обосновалась в свободной комнате и, уходя вечером к себе, никогда не закрывала дверь. Слух у нее был как у кошки. Стоило Надишь всхлипнуть или завозиться, как Гортензия объявлялась в спальне, решительно включала свет и, засев в кресле, начинала читать вслух привезенную с собой книжку — никогда не с начала, всегда с того места, где она остановилась ранее. Лежа под одеялом, Надишь покорно слушала — хотя бы потому, что деваться ей было некуда. Гортензия предпочитала роанские любовные романы. Слова она произносила внятно и отчетливо, тем же невозмутимым четким голосом зачитывая все эротические сцены. Сначала Надишь поражалась тому, что кто-то не постеснялся описать столь интимные вещи, а потом все затмила общая маразматичность повествования.

Однажды она не выдержала.

— Это абсурд, — сказала она. После долгого молчания ее голос звучал слабо и хрипло. — Одна сюжетная несостыковка за другой.

— Надо же, призрак, ты наконец-то заговорила! — крякнула Гортензия. — И начала сразу с критики. Люди читают любовные романы не для того, чтобы искать сюжетные несостыковки. А чтобы успокоиться и расслабиться.

— А я ищу, — упрямо возразила Надишь.

— Умела бы расслабляться — так бы не съехала, — отрезала Гортензия.

Надишь промолчала. Не потому, что у нее случился рецидив мутизма, а потому, что возразить ей было нечего. Гортензия шумно захлопнула книжку и встала.

— Раз ты все равно не спишь и даже разговариваешь, почему бы тебе не встать, не набросить на себя какое-нибудь платье и не сварить со мной какао?

Кивнув, Надишь выбралась из-под одеяла. Под внимательным взглядом Гортензии она вытащила из шкафа первое попавшееся платье и, сбросив сорочку, надела его на себя.

— Ну и худышка же ты, — прищурилась Гортензия. — Тебе по свинье в день нужно скармливать. Но красивая. Он так тебя любит. Он обязательно на тебе женится.

— Нет, не женится, — немедленно возразила Надишь. — Я грязная кшаанка. Я умру в тюрьме.

— Ты в депрессии. Вот тебе и лезут в голову всякие глупости, — взяв Надишь за запястье, Гортензия потащила ее в сторону кухни.

— Я не в депрессии. Я просто осознаю, что превратила свою жизнь в дерьмо.

— Если врач сказала, что в депрессии, значит — в депрессии. Вытащи-ка молоко из холодильника.

Надишь достала из холодильника пачку молока. Гортензия перелила молоко в кастрюльку и поставила ее на плиту.

— Я совершила ошибку, — призналась Надишь. — Нет. Я совершала одну ошибку за другой. И это привело к катастрофическому результату.

Она была рада, что обрела речь. Теперь она хотя бы могла кому-то пожаловаться. По крайней мере, пока снова не заткнет себе рот.

— Мы все совершаем ошибки, — небрежно пожала плечами Гортензия. — Автоматический приниматель правильных решений в нас не встроен. Уж ты-то должна это знать. Ты с хирургом живешь. У плохого хирурга ошибок на большое кладбище, у хорошего — на маленькое.

— Это меня никак не оправдывает, — резко возразила Надишь, задетая еще и тем, что кто-то осмелился усомниться в блестящем, незамутненном профессионализме Ясеня.

Гортензия прищурилась.

— Злишься? А у меня ведь тоже такое было — когда мой муж умер, я ополчилась на весь свет и на себя в первую очередь. Так что я тебя понимаю. Даже если и не одобряю.

— Что с ним случилось?

— Переходил дорогу. Думал о своем. Его сбила машина.

Надишь моргнула.

— Мне очень жаль.

— Не жалей. Это был удар, но я от него оправилась. И ты оправишься.

— Я никогда не восстановлюсь. Я безнадежно сломана.

— Все чинится. Даже люди.

— Это все ваш ровеннский иррациональный оптимизм, знаю, — запальчиво произнесла Надишь. — Зачем вы отрицаете реальность? Почему бы не признать правду, какой бы горькой она ни была? Ваш муж умер, его не вернуть. Мой друг тоже мертв. Нам остались только тоска, только осознание, что их с нами нет.

— Все люди рано или поздно умирают. Мы не вечные. Но это не значит, что мы теряем друг друга навсегда.

— О чем вы?

— У нас с мужем родились трое сыновей. Они уже давно взрослые, они сами родители. Когда я смотрю на детей и внуков, я вижу — мой муж продолжает жить. В каждом из них осталась его частичка. Твой друг, я уверена, тоже оставил что-то после себя.

— Это очень слабое утешение, — отчеканила Надишь. — Оно совсем мне не помогает. Как чувствовала горе, так и чувствую. Всегда буду чувствовать!

— Достань какао и сахар, — приказала Гортензия. — Левый