устремилась к выходу, обойдя Ясеня по дуге, так как боялась, что он учует запах спирта.

В пустующей среди дня раздевалке она переоделась в свое блекло-красное кшаанское платье, месяц провалявшееся в шкафчике, и вышла из больницы. Дежурящий у входа охранник проводил ее недоуменным взглядом, но ничего не сказал. Июльское солнце наяривало как бешеное, испуская слепяще-яркий свет и волны удушливого, невыносимого зноя. Надишь даже стало плохо от жары. Впрочем, это могло быть и от спирта. Она долго шла вдоль дороги, пока не добрела до полицейского участка, который накануне разыскала на имеющейся в квартире Ясеня карте города.

Полицейский стоял снаружи и курил.

— Я убила человека, — сказала Надишь, встав возле него.

Полицейский смерил ее безразличным взглядом и снова присосался к сигарете. У него были взъерошенные волосы невнятного светлого оттенка, лишенные типичной для ровеннцев рыжины, набрякшие мешки под глазами и удлиненное асимметричное лицо. Надишь не нравилась лицевая асимметрия — для нее это был признак изъяна либо же внутреннего неблагополучия. Впрочем, она сама была неблагополучной и ущербной, а потому сочла недостатки полицейского успокаивающими.

— Я действительно убила человека, — еще раз призналась Надишь — на случай, если в первый раз полицейский ее не так расслышал.

— Да? — безразлично произнес полицейский и, посмотрев вниз на свои запыленные ботинки, выдохнул целое облако табачного дыма. Дым был такой едкий, что у Надишь защипало глаза.

— Ровеннца, — уточнила Надишь.

Полицейский развернулся и потушил сигарету о дверь участка.

— Пошли расскажешь.

Изнутри участок выглядел тесным и хаотичным. Здесь стояли три стола, но другие сотрудники отсутствовали. Прежде чем полицейский занял свое место, Надишь догадалась, какой из трех столов принадлежит ему. Разумеется, самый неряшливый. По центру стола, окруженная нагромождениями бумаг, керамическими кружками и переполненными пепельницами, стояла старомодная печатная машинка.

— Значит, явка с повинной, — заглянув в забитый доверху ящик стола, полицейский отыскал несколько чистых листов бумаги и вставил один из них в печатную машинку. — Фиксируем?

— Да, — Надишь упала на обшарпанный стул напротив и нервно зажала кулаки между коленями.

— Имя, дата рождения, место жительства, место работы…

Надишь все продиктовала.

— С речью у тебя что? — спросил полицейский.

— А что у меня с речью?

— Смазанная.

— Я принимаю антидепрессанты, успокоительные… и еще выпила немного спирта.

— Спирта?

— Да. Я в больнице медсестрой работаю.

— Ну, вы, медсестрички, знаете, что с чем мешать, чтобы конкретно захорошело… Так кого ты убила? Только говори медленно — я печатаю.

— Нет, — мотнула головой Надишь. — Убийство было потом. А началось все с того, что меня разыскал Джамал. В то время я была рада его возвращению… я думала, что он мой друг.

— Джамал? Который Джамал? Низкий и тупой или высокий и красивый?

— Высокий и красивый, — удивленно пояснила Надишь. — У него еще волосы кудрявые.

— Не повезло тебе. Тот, который низкий и тупой, куда приятнее как личность.

— Вы знаете Джамала?

— Многие знают Джамала, — буркнул полицейский. — Так что было дальше?

— Мы начали общаться. Впервые я что-то заподозрила, когда…

Вскоре Надишь поняла, что на работу сегодня уже не вернется. Такими темпами они и до ночи не управятся. Полицейский печатал двумя пальцами, порой подолгу выискивая клавиши. Ускориться он, однако же, не пытался. Даже в участке он продолжал курить, стряхивая сигареты в пепельницу или кружку — что первым подвернулось под руку. Надишь обратила внимание, что его пальцы так пожелтели от никотина, что каемки ногтей стали ярко-оранжевыми.

— Как долго вы в Кшаане? — спросила она, внезапно прервав свой рассказ о Джамале и обожженном.

— Три года.

— А там, в Ровенне, вы курили?

— Нет.

— Вам надо ехать домой, — посоветовала Надишь. — На вас заклятие плохо действует.

Полицейский посмотрел на нее как на помешанную.

— Какое такое заклятие?

— Спросите вашего психиатра, он расскажет.

— Я своего психиатра в глаза не вижу. Просто отправляю ему чек, а он мне — нужную бумажку.

— Кажется, это называется коррупция.

— Ты не отвлекайся, — скривился полицейский. — Что было дальше с обожженным?

— Я очень хотела помочь ему, поэтому украла у моего врача бланк с проставленной печатью и выписала рецепт самостоятельно, хотя не имела на это права. Ведь промедол — это наркотическое средство…

— Как же твой врач прошляпил такую важную штуку, как рецепт?

— Он хорошо ко мне относился. Он мне доверял.

— Тоже друг, значит?

Надишь опустила глаза, ощущая предательское пощипывание в носу.

— Да, друг. Он ни в чем не виноват. Когда он узнает, что я сделала, он будет в ярости. Можно его вообще не трогать? Это полностью моя вина.

— Посмотрим. Не растекайся мыслью по древу. Продолжай.

— Рецепт я отнесла в аптеку по адресу…

Ее темп речи постепенно снижался, подстраиваясь под скорость печатания полицейского. Иногда полицейский задавал дополнительные вопросы, но нечасто. Надишь рассказывала все как есть, умалчивая лишь об одном: своих отношениях с Ясенем. Если она предоставит полиции достаточно обвинительного материала, может быть, они не станут копать дальше… Изнасилование, совершенное Джамалом, Надишь упомянула, но мельком, зная, что спустя столько времени едва ли возможно что-то доказать, и полицейский не выразил ни сочувствия, ни интереса к ее вагинальным проблемам. О шантаже, предшествующем нападению на больницу, она рассказала подробно, но опять-таки не упомянула Ясеня, вместо этого упирая на то, что Джамал грозил расправиться с ней лично.

— Я сделала все так, как он потребовал… подменила ключи на новые, а старые спрятала в цветочном горшке…

— Мне бы раздобыть их, — сказал полицейский.

— Сегодня утром я их выкопала. Они у меня в сумке.

— Отдай.

— Возьмите, — Надишь протянула ключи.

Полицейский не стал к ним прикасаться, подставив бумажный конверт.

— Ключи мы приложим к делу. Что дальше?

К тому моменту, как Надишь дошла до событий в перевязочной, оглушающее воздействие спирта ослабло, сменившись пульсирующей головной болью, и она пожалела, что не может закинуться следующей порцией.

— Джамал замахнулся на меня ножом… я посмотрела на него… и увидела знакомые глаза…

— Помолчи-ка минуту, — прервал ее полицейский и бросил взгляд на блок кондиционера, висящий в углу. — Кондиционер опять отрубился…

Действительно, кондиционер молчал, перестав гнать едва охлажденный воздух. Полицейский встал, подошел к кондиционеру, приподнялся на цыпочки и вдарил по блоку кулаком. Кондиционер чихнул, хрюкнул и снова заработал, заполнив тишину шумным гудением.

— Блядский кондиционер, — прокомментировал полицейский. Он вернулся к столу и, не сдержав себя, отвесил ножке стола пинка. — Блядская страна.

Со стола посыпались бумаги. Полицейский не обратил на это внимания. Пристроившись на стуле, он положил пальцы на клавиши печатной машинки.

— Продолжай.

Надишь продолжила.

— Джамал точно убил бы меня, но Лесь… Алесиус, педиатр, вмешался. Он заслонил меня собой.

— С чего бы педиатр вдруг