Надишь подчинилась.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать исполнилось.

— В двадцать все навсегда, а что не навсегда, то навечно, — фыркнула Гортензия. — Молодость и глупость почти синонимы. Мой покойный муж был меня на пять лет старше и на пятнадцать умнее. Он меня научил трем простым правилам: если дают — бери, хочешь сказать — говори, а говорят — так слушай. Ты ничего из этих трех вещей не делаешь. Потому и несчастна. А ведь у тебя все есть, чтобы быть счастливой: дом, любимый человек и призвание. Ты не как остальные несчастные кшаанские девочки, которые кроме своих глиняных скорлупок и мужей-скотов больше в жизни ничего не увидят. Тебе повезло. Три чайных ложки какао-порошка. Четыре ложки сахара.

— Да уж, повезло! — воскликнула Надишь. Притиснув к себе банку рукой в лонгете, второй рукой она сдернула крышку — так резко, что какао-порошок взметнулся облаком. — Какая прекрасная у меня жизнь!

— Ни одну, — покачала головой Гортензия. — Ни одну из трех.

Утром, дождавшись возвращения Ясеня с дежурства, Гортензия уехала. Ясень был вне себя от счастья, обнаружив, что Надишь заговорила, даже если ничего жизнеутверждающего она сказать ему не могла. Он поспал несколько часов и во второй половине дня снова отправился в больницу, а Гортензия вернулась, чтобы приготовить ужин. Несмотря на фрустрирующий диалог, состоявшийся между ними накануне, Надишь вышла к ней.

— Я помогу вам с ужином. Я не могу все время лежать. К тому же я люблю готовить.

Перед отъездом Ясень снял с нее лонгету, так что ее правая рука худо-бедно, но работала. Все же Надишь быстро устала и была вынуждена вернуться в кровать, но на следующий день она снова вызвалась на подмогу и на этот раз продержалась дольше, несмотря на утомительную, идущую одним сплошным потоком болтовню Гортензии.

— Все же ты мне нравишься, призрак, — резюмировала Гортензия. — Хотя сначала я отнеслась к тебе настороженно. Эти твои черные волосы в постели и пижмиш на кухне. Но теперь я вижу: ты такая же, как мы.

— Я не такая, как вы.

— Ну, мы все не такие как остальные. Мы такие, как мы, и больше никто.

Надишь была слишком озадачена, чтобы что-то ответить на это заявление.

— Ты выздоровеешь. Вы с Ясенем поженитесь, заведете детей. Вы будете счастливы. У меня ведь сердце кровью обливалось смотреть на него. Такой хороший человек, доктор. Разве что странный немного, ну да все врачи с придурью, особенно хирурги. Ведь ему, кроме меня, и поговорить было не с кем. Весь зачерствел, как хлеб, брошенный на землю.

Надишь нисколько не сомневалась, что эта женщина, с ее безудержной общительностью, изрядно досаждала Ясеню, который общительностью не отличался. Все же, несмотря на всю навязчивость Ясеневой домработницы, Надишь ощущала пробивающиеся ростки симпатии. Даже эта прямолинейность, свойственная ровеннцам в целом, но у Гортензии выраженная в особой степени, уже почти не вызывала раздражения.

— Завтра я помогу вам с уборкой. Мне нужно двигаться.

День шел за днем. В моральном плане состояние Надишь не улучшалось, но по мере того, как у нее прибавлялись физические силы, ей становилось все проще это скрывать. Она понимала, что ее не выпустят из квартиры раньше, чем она докажет Ясеню, что способна провести день вне постели и при этом не пошатываться. А ей очень хотелось вырваться. У нее были планы.

* * *

Вечером воскресенья, тридцатого июня, Ясень выключил свет в комнате и лег рядом с Надишь. От него пахло шампунем и зубной пастой. Когда он обнял Надишь со спины, она прижалась бедрами к его паху и чуть поерзала.

— Если ты продолжишь в таком духе, я приму это за намек.

Судя по тому, как он отвердел, его тело уже приняло это за намек. Заведя руку назад, Надишь обхватила пальцами его член и ввела в себя. Она уже давно не пила противозачаточные таблетки, однако последствия ее не заботили — потому что ее вообще не заботило ее будущее. Она сомневалась, что будет в нем присутствовать. Закрыв глаза, она попыталась настроиться на происходящее и возбудиться, но у нее не получилось. Мысль, что это может быть их последний раз, лишь усугубила ее подавленность. И все же даже в таком состоянии ей нравилось быть притиснутой к Ясеню и ощущать его кожу своей.

После долгого перерыва Ясеню было сложно себя контролировать, но в последний момент он успел перевернуть Надишь на спину и кончил ей на живот.

— Однажды я буду просто счастлив оплодотворить тебя, — заявил он, тяжело дыша. — Но не когда ты месяц принимала коктейль из антидепрессантов и успокоительных с сомнительным влиянием на плод.

Надишь дошла до ванной комнаты и приняла душ. Когда она взглянула на себя в зеркало, в ответ на нее посмотрели пустые, обманчиво спокойные глаза.

— Ясень, — сказала она, вернувшись в спальню и сев на угол кровати. — Ты должен меня отпустить. Я выздоровела.

— Нет, не выздоровела, — тихо возразил Ясень.

Надишь не могла видеть его в темноте, но различала слабое мерцание его кожи.

— И все же ты должен.

Ясень приподнялся и сел.

— Я это понимаю. Но когда я вспоминаю, как тот тип потащил тебя в перевязочную… мне хочется вцепиться в тебя и не отпускать. Где-то в моей голове та ночь еще длится. Я все еще связан, окружен, ничего не могу сделать, а обстоятельства пытаются отнять тебя у меня… и мне страшно.

— И все-таки я не могу вечно оставаться в твоей квартире, — возразила Надишь. — Завтра я поеду с тобой на работу.

— Ты так соскучилась по работе?

— Я хочу начать действовать.

Как только Надишь легла, Ясень вытянулся рядом и оплел ее объятиями. Это было так хорошо. Хотелось притвориться, что ничего не случилось. Забыть о справедливости ради маленькой, эгоистичной любви. Ведь если она ничего не скажет им, они ничего не узнают…

Но затем Надишь подумала о жене Леся. Молодой девушке, одержимой идеей соблазнить врача по соседству. Ее маленьком ребенке, который теперь никогда не увидит своего хорошего, доброго отца. Никто так не пострадал, как Лесь и его семья. И все это несчастье было причинено Джамалом… и еще одним человеком. Теперь они оба должны быть наказаны.

Глава 22

Месяц назад, когда Ясень забрал Надишь из больницы и увез к себе, она была одета в униформу. Сейчас униформа снова была на ней, выстиранная и выглаженная заботливыми руками Гортензии. Но Надишь не могла перестать думать о крови Леся, микроскопические частицы которой наверняка все еще оставались среди