вправлять кости я умею. Через три недели заживет, будет как новый. Плюс пара ребер. Это все несущественно. Меня больше беспокоит Нади.

В поле зрения Надишь попала нижняя часть дородной женщины в темно-зеленом платье. Женщина стояла возле кровати, глядя на Надишь сверху.

— Ее осмотрели на предмет травм?

— Разумеется. Обследования тоже ничего не выявили. Физически она в порядке, разве что запястье растянула, ударив террориста.

— Она ударила террориста? Храбрая девушка.

— Иногда даже чересчур.

Собеседница Ясеня наклонилась. Надишь увидела перед собой серьезное лицо со строгими темно-серыми глазами.

— Ты меня слышишь? — спросила она, заглянув в широко раскрытые глаза Надишь.

Надишь поняла ее вопрос, но не ответила. Ее наполняло страдание. Оно контролировало ее полностью: сковало все ее мышцы, заблокировало ее голосовые связки. Даже ощущая, что она горит изнутри, Надишь лежала молча и неподвижно. Матрас вздрогнул и прогнулся — кто-то сел рядом. Чья-то рука начала гладить ее по голове. Знакомые пальцы, знакомые прикосновения. Ясень.

Женщина (психиатр, как легко было догадаться) посветила Надишь фонариком в глаз — зрачок сузился, реагируя на свет. Однако от щипка Надишь даже не пошелохнулась.

— Давно она в таком состоянии?

— С того момента, как случилось то… что случилось.

Надишь ощутила щекотание на щеке.

— Она плачет, — прокомментировала психиатр.

— Значит, слышит нас и все понимает, — Ясень наклонился и поцеловал Надишь в висок. — Просто не может ответить.

— Это диссоциативный ступор. Реакция на эмоциональное потрясение. Из ступора она выйдет, но едва ли на этом ее проблемы закончатся. Ты можешь положить ее в психиатрический стационар.

— Думаю, ей будет лучше здесь со мной. Я на больничном всю следующую неделю и сам буду давать ей таблетки, делать уколы и все, что назначишь.

— Пойдем побеседуем в гостиной.

Они говорили довольно долго. Затем психиатр вернулась в спальню и, протерев кожу Надишь спиртом, что-то ввела ей внутривенно. Проводив психиатра, Ясень вернулся к Надишь и лег с ней рядом. Он поглаживал Надишь и шептал ей что-то успокаивающее до тех пор, пока лекарство не подействовало и она не уснула. К тому времени она провела без сна более полутора суток, так что ее выключило полностью, в ноль.

Проснувшись, Надишь обнаружила, что может немного двигаться, но говорить по-прежнему неспособна. Ясень сводил ее в туалет и покормил бульоном с ложки, но много она не съела. Даже полусидя на подушках, она ощущала огромную усталость, и вскоре ей снова пришлось лечь. Ясень устроился рядом. Кажется, он намеревался не отходить от Надишь ни на шаг, и она была ему благодарна. В этом океане страдания он был единственным, что не причиняло боль.

* * *

Уже в первые дни лета установилась страшная жара. На улицах Радамунда плавился асфальт. Крыши раскалились так, что птицы перестали садиться на них, опасаясь зажариться заживо. Плотный тяжелый воздух вызывал ощущение удушья. Для Надишь все это не имело значения. Она не покидала спальню, где кондиционер поддерживал стабильную температуру, не превышающую 25 градусов. День сменялся ночью, а Надишь не отличала одно от другого, спрятавшись с головой под одеяло. В ее разуме было всегда темно, как на дне ямы, наполненной нефтью. Иногда Надишь удавалось приподняться ближе к поверхности, но затем она вспоминала мягкую, пахнущую лосьоном, чуть шершавую от щетины щеку, которую она столько раз ощущала губами, и ее накрывало такое уныние, что она камнем шла на дно.

Каждое утро Ясень вытаскивал ее из постели, вел в ванную комнату, заставлял умываться и чистить зубы. С лонгетой, фиксирующей запястье правой руки, чистить зубы было крайне неудобно, а левой рукой у Надишь не получалось вовсе, поэтому иногда Ясень чистил ей зубы сам. Затем он переодевал ее в чистую сорочку и расчесывал ей волосы. Надишь не понимала, зачем это нужно. Даже если ее зубы выпадут все до единого, а волосы сваляются в ком, какая разница? Ее жизнь закончена. Что-то сломалось в ней так безнадежно, так необратимо, что она не могла стоять вертикально, все время кренясь, как смятый стебель.

— Лесь не для того умер, чтобы ты по нему убивалась. Он желал тебе счастья, — не выдержал Ясень однажды утром.

Надишь ничего на это не ответила — она до сих пор не разговаривала. Она просто уронила зубную щетку, вцепилась в край раковины и начала плакать.

— Прости… — испугался Ясень. Обхватив Надишь, он опустился на пол возле ванны и пристроил Надишь у себя на коленях. — Утешитель из меня сильно так себе. Но я пытаюсь.

Он укачивал и гладил Надишь, и постепенно она притихла, обессиленно уткнувшись ему в шею.

Приведя Надишь в относительно вменяемый вид, Ясень кормил ее завтраком — обычно на диване в гостиной, вручал ей все таблетки по списку, а затем возвращался с ней в постель. Телефон теперь размещался на прикроватном столике в спальне и регулярно звонил. В отсутствие Ясеня всех хирургических пациентов перенаправляли в другие больницы, но по поводу тех, что уже лежали в стационаре, возникала масса вопросов. К тому же никакой больничный не освобождал Ясеня от его административных дел. Глядя, как он рядами раскладывает бумаги по одеялу, Надишь подозревала, что в гостиной ему было бы удобнее, но он очевидно не хотел бросать ее одну. Вечером, покончив с работой, Ясень читал Надишь вслух. Он начал с книг на медицинскую тематику, но Надишь угрюмо покачала головой: она и слышать не желала про медицину. Тогда Ясень отыскал у себя на полках какой-то исторический роман и начал зачитывать его. Надишь не вникала в содержание, но голос Ясеня успокаивал ее сам по себе, отвлекая от той саднящей боли, что теперь сидела в ней постоянно.

По вечерам приходила психиатр. Надишь покорно выполняла все ее указания, какими бы странными они ни были: вспомни, как тот человек напал на тебя; одновременно следи за движениями моей руки влево-вправо. Психиатр объяснила, что травматические воспоминания хранятся в мозге изолированно, вызывая сильные эмоции. Чтобы переработать эти воспоминания быстрее и ослабить эмоциональную нагрузку, необходимо вовлечь в этот процесс и другие участки мозга. Метод имел научное обоснование и, как утверждала психиатр, доказанную эффективность. Надишь не подвергала слова специалиста сомнению — вероятно, многим это действительно помогло. Проблема в том, что Надишь являлась не жертвой, а преступницей, и терзали ее не воспоминания, а совесть. К сожалению, для борьбы с совестью не были разработаны психотерапевтические методики.

Ночи были мучительны. Надишь снились кошмары. Она их не запоминала, но начинала метаться и плакать во сне. Ясень будил ее и принимался успокаивать. Хотя днем она молчала так,