впрочем, не отменяет высказанного выше предположения о произошедшей в бригаде замене командования, оно скорее говорит о возможных недочётах в проделанном нами поиске документов, чем о случайном характере визирования важнейших документов партизанского формирования людьми на это неуполномоченными.

В те же дни, в двадцатых числах ноября руководящие работники Белорусского штаба партизанского движения провели ряд бесед с некоторыми командирами и рядовыми бойцами бригады (выше мы неоднократно обращались к стенограммам этих бесед). 25 ноября на собеседование в БШПД был вызван Никитин. Вопросы ему задавал первый заместитель Калинина, начальник оперативной группы БШПД на Калининском фронте Григорий Эйдинов, и формулировал их, надо сказать, он довольно жестко, часто в них читается своеобразный подтекст такого рода: мы знаем правильный ответ, а как на мой вопрос ответите Вы?

Отметим, что капитан Никитин держался достойно, о явно попавших вместе с ним под удар капитане Гвоздеве и полковнике Панкратове отзывался положительно, о рядовых бойцах высказывался немногословно, но старался справедливо оценивать их достоинства и недостатки (например, конфликтовавших с ним Леонида Барановского, Рафаэло Бромберга и Андрея Лагутчика по просьбе Эйдинова оценил одним словом: «хорошие [бойцы]»)183.

Собеседование состояло из двух сессий: разговор с комбригом затянулся и Эйдинов сделал перерыв – с тем, чтобы продолжить его в 9 часов вечера того же дня. Вполне возможно, впрочем, что ему потребовалось время для анализа полученных от Никитина ответов, а также, возможно, и для получения инструкций от руководителей более высокого ранга.

Добрая треть разговора была посвящена взаимоотношениям бригады и самого Николая Никитина с минским подпольем. Получавший в период своего кратковременного пребывания в оккупированном Минске распоряжения от Ивана Рогова, а потом установивший и поддерживавший связь с Алексеем Котиковым, он оказался в весьма опасной ситуации. В Москве к тому времени за руководством Военного совета (ВСПД) прочно закрепилось клеймо «предательского», а о минском подпольном комитете (с мая 1942 – подпольный горком) все чаще высказывались как о подставном, созданном немецкой контрразведкой для осуществления грандиозной провокации против зарождавшегося в городе патриотического подполья. Тем не менее, руководителей Военного совета Никитин охарактеризовал хоть и негативно, но достаточно сдержанно: «Организация их работы была правильная, неплохая связь, много отделов. И все было бы хорошо, если бы не случилось предательства, которое они сами сделали»184.

В отношении же минского подпольного горкома капитан Никитин высказывал вполне позитивное суждение. «Мое мнение, что городской комитет существует давно, [может быть] даже с сентября прошлого года или с зимнего периода. Когда я познакомился с людьми, то их система связи через своих людей была замечательная. Любой документ, любые вещи для отряда можно было достать…

Работал комитет неплохо»185.

Это были замечания общего характера. Григорий Эйдинов, похоже, любил детали. В числе прочего, он интересовался у Никитина о его взаимоотношениях со старшиной Пьяновым. Тот пришел в отряд вместе с Никитиным, Никитин назначил его своим помощником.

После Александровского боя Пьянов бежал из отряда (ушел под предлогом встречи пополнения из Минска). Впоследствии он выдал немцам связных Никитина в Минске, опознав их на улице. В этой связи многими партизанами высказывалось мнение, что Пьянов прибыл в отряд по заданию немецкой разведки в качестве шпиона.

Никитин отрицал его причастность к органам немецкой разведки в период пребывания на Долгом Острове – очевидно, что такие подозрения бросали тень и на самого командира, поскольку он не только привел Пьянова в отряд, но и покровительствовал ему. В свое время Петр Знак и Филипп Серебряков пытались поднять вопрос связях Никитина со шпионом Пьяновым на партийном собрании, что явилось одной из причин известного кризиса в их отношениях с командиром отряда186.

На собеседовании у Эйдинова, возможно, ограждая себя от подобного рода подозрений, капитан Никитин охарактеризовал Пьянова такими словами: «… смелый, но, правда, безграмотный, гулящий парень. Если бы его держать в руках, то был бы толк. Любит выпить. Вот это-то его, очевидно, и погубило»187.

А еще Григорий Эйдинов интересовался, «… почему так много [бойцов] откомандировали в военкоматы и на лечение?» Ссылки комбрига на больных и раненых не удовлетворили его. «Больных было 30, откомандировали свыше 140. Почему?» – настаивал Эйдинов.

Эта тема была затронута не из праздного любопытства. Дело в том, что накануне в БШПД поступили сведения о том, что капитан Никитин избавляется от неугодных ему партизан, отправляя их на лечение или в РККА. Эйдинов, вероятно, увидел скрытый умысел в действиях комбрига, и пытался, что называется, поймать его на слове.

Капитан Никитин объяснял этот факт необходимостью разгрузки бригады от «лишнего» контингента. Предполагая, что в скором времени его отправят назад в немецкий тыл, он признавал следующее: «Для того, чтобы мне вернуться обратно, нужно не более 150 человек. Я сказал т. Бударину (заместителю Эйдинова), что хотите, то и делайте с остальными людьми»188.

Позже эти его слова будут интерпретированы следствием следующим образом: Никитин намеревался «… под видом отпусков очистить бригаду от всех лиц, мешавших направлять ее действия в интересах немцев, связаться с центральным штабом партизанского движения, полностью осведомиться о намечаемых мероприятиях на зимний период, после чего с небольшой группой партизан вернуться в Минские леса189».

Очередной вопрос Эйдинова касался дневника боевых действий бригады: просматривал ли его Никитин после выхода в советский тыл, и, если просматривал, то почему не подписал?190 Современный читатель может счесть это обычной «придиркой» начальства к подчиненному; Эйдинов, однако, пустых вопросов не задавал. Дело в том, что в эти дни в БШПД появились свидетельства о фальсификации этого документа. Партизан 3-го отряда, знакомый нам Рафаэло Бромберг просил руководство проверить достоверность содержащихся в дневнике записей. Согласно его заявлению, старый (настоящий) дневник отряда был уничтожен и заведен новый, в котором дела и мероприятия бригады были подтасованы, а участвовавшие в событиях бойцы и командиры заменены лицами, не имевшими к ним никакого отношения.191

В фонде №1450 Национального архива (материалы Белорусского штаба партизанского движения) этот документ хранится в двух вариантах. Один из них представляет собой адресованную начальнику Центра партизанского движения товарищу Пономаренко «Сводку боевых действий партизанской бригады капитана Никитина за 1941 – 1942 г.» Это отпечатанный на пишущей машинке текст, явная копия с другого документа192 – вероятнее всего, это копия с «Дневника боевых действий бригады капитана Никитина за 1941 – 1942 г.» (также хранится в НАРБ, написан карандашом на желтоватой бумаге формата А4)193. Документы не имеют абсолютно никаких расхождений ни по содержанию, ни по форме изложения – сводка слово в слово повторяет текст дневника. Оба документа не подписаны ни капитаном Никитиным, ни его комиссаром с начальником штаба – отсюда, вероятно, и прозвучавший на собеседовании у Эйдинова вопрос. Отвечая, Никитин ссылался на отсутствие времени на эту процедуру – мол, быстро собрались и пошли194. Такое объяснение выглядит не вполне убедительным: невозможно представить, чтобы, отсылая дневник в вышестоящие штабы, комбриг не завизировал его.

С другой стороны, следует признать, что отсутствие подписей на дневнике боевых действий вполне может подтверждать подлинность этого документа. Представляется невероятным, чтобы участвовавшие в подлоге лица не подписали поддельный документ, ведь в противном случае терялся смысл фальсификации. Также вызывает сомнение узкий утилитарный смысл возможного подлога – возвысить и представить к наградам недостойных этого партизан (среди них в первую очередь подразумевалась сожительница Никитина парторг бригады Акишина Янина Ивановна), тогда как дневник содержит многочисленные указания на большое количество фактов, которые в первую очередь имело бы смысл скрывать при подделке этого документа.

***

За несколько дней до собеседования с Никитиным, 20 и 23 ноября 1942 года восемь его партизан (в их числе Лагутчик, Бромберг, Барановский и Барановская) обратились в БШПД с заявлениями на имя Петра Калинина. Вряд ли это была стихийная акция недовольных комбригом бойцов и командиров. Синхронность написания и время подачи заявлений (в день собеседования Никитина с Эйдиновым либо вскоре после него) свидетельствуют о заранее задуманном и своевременно проведенном мероприятии. Организатором этой акции, судя по всему, был помощник