Возможно, лейтенант Шитиков в своем рассказе ошибочно приписывает авторство приказа №19 начальнику ЦШПД, на деле же речь могла идти об одном из широко известных на Палике распоряжений «командира партизанских отрядов глубокого тыла подполковника Посвенчука», который категорически запрещал партизанским отрядам выходить за линию фронта, делая исключение для летчиков, танкистов и оказавшихся в партизанских соединениях без должностей командиров РККА. Комбриг Никитин, кстати, в своем распоряжении о выводе за линию фронта специалистов узкого профиля от 10 сентября 1942 года делает на это прямую ссылку: «Согласно приказу 019 командира партизанских отрядов глубокого тыла полковника Посвенчук направляются за фронт следующие лица: Шитиков Е. В.…»152 От себя добавим, что бежавший из плена лейтенант Шитиков, только недавно присоединившийся к партизанам, вполне мог интерпретировать приказ Посвенчука в качестве распоряжения белее высокой инстанции в лице начальника ЦШПД.

Текст приказа №19 за авторством подполковника Посвенчука нами также не обнаружен. Примечательно, однако, что следующий в хронологии его приказ за №20 был издан 20 августа 1942 и касался продвигавшегося из Бегомльского района в советский тыл отряда Романа Дьякова (впоследствии – бригада «Железняк». ) Параграф первый приказа гласил: «Командиру партизанского отряда т. Дьякову, комиссару партизанского отряда т. Манковичу свое движение на восток прекратить, свое движение направьте в свой район действия»153. В связи со сказанным, рискнем предположить, что приказ №19 был подписан подполковником Посвенчуком не позднее 20 августа, имел аналогичное с приказом №20 содержания и касался бригады Никитина.

Он не подчинился приказу №19 – вне зависимости от того, кто являлся его автором, Посвенчук или Пономаренко. В упомянутых спорах, которые он вел на Палике с Алексеем Котиковым и Василием Пыжиковым (Стариком), капитан Никитин настаивал на том, что не обязан выполнять распоряжений партизанского и партийного руководства, поскольку подчинен не им, а только 4-му отделу (правильно 4-му Управлению) НКВД в Москве, от которого имеет разрешение на переход линии фронта для получения особого задания. О такой его позиции докладывал Пантелеймону Пономаренко Зиновьев С. Н., связной партизанской бригады Романа Дьякова, посланный 22 сентября 1942 года (после возвращения бригады в свой район – в соответствии с приказом подполковника Посвенчука) через линию фронта на связь с ЦК КП (б) Б154.

Достаточно убедительным подтверждением тому, что капитан Никитин оказался в подчинении НКВД, может служить озвученный выше факт установления контактов с разведгруппой этого ведомства в ходе событий, связанных с Александровским боем: радиостанция разведчиков позволяла Никитину установить и поддерживать связь с органами НКВД, и лишь потом, через них – с ЦК КП (б) Б и штабами Пономаренко и Калинина в Москве. Уполномоченный ЦК Ефим Гапеев утверждал, что во время его пребывания в бригаде (два месяца рейда по Западной Белоруссии через Налибоки к Бегомлю), Никитин поддерживал связь с НКВД через радиостанцию майора госбезопасности Судоплатова155.

От ведомства Судоплатова, надо полагать, капитан Никитин получил задание, выполнение которого могло его прославить. В конце июня в отряде приняли радиограмму из 4-го Управления НКВД (с января 1942 года его возглавлял Павел Судоплатов), содержащую приказание на совершение террористического акта в отношении генерального комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе.

Во исполнение приказа Никитин подготовил группу диверсантов (всего четыре человека) во главе с лейтенантом Поздеевым, бывшим сослуживцем полковника Панкратова – в первые дни войны он командовал ротой в его полку. В первых числах августа 1942 г. их вооружили личным оружием, гранатами, снабдили денежными средствами и отправили в Минск. В городе подпольный комитет обеспечил членов группы паспортами, аусвайсами и другими необходимыми для проживания в городе документами. Поздеев поселился в Грушевском поселке (Грушевская, 85, кв. 2 – там после возвращения в Минск из брошенного капитаном Никитиным госпиталя проживала жена Леонида Барановского Галина156), остальные диверсанты также были устроены минскими подпольщиками на надежных квартирах. Двое диверсантов (Виктор Новицкий и Константин Трегубов) проживали у Рафаэло Бромберга, Ольга Гарбуз – на квартире у некоего В. Г. Пятый диверсант, Александр Кац, жил все это время у неведомого полицая, вероятно, сотрудничавшего с подпольем157 (капитан Никитин по непонятной причине на собеседовании у Эйдинова не упоминает о Каце, называет по именам лишь четверых диверсантов158).

Разрабатывалось, как минимум, два плана покушения на Вильгельма Лубе. Никитин в беседе с Эйдиновым изложил такой вариант осуществления этого покушения. С помощью подпольного комитета его диверсанты установили, что Кубе часто бывает на дачах Совнаркома в Прилуках (Брестское направление, на реке Птичь за Сенницей). Обладая такой информацией, Поздеев, вероятно, принял решение уничтожить его из засады на пути следования в этот пригород Минска. Его группа провела в городе 15 (по другим данным 19) дней, но так и не дождалась выезда Кубе в дачное место. По возвращении в бригаду, Поздеев доложил, что тот не выходил из здания генерального комиссариата (Дом Труда на пл. Свободы), там и жил. А потом пошел слух, что он уехал из Минска159.

Принимавший участие в подготовке диверсии Рафаэло Бромберг излагает иную версию развития тех событий. Согласно его утверждениям, терракт против Вильгельма Кубе планировали совершить 27 августа 1942 года. В этот день в Минске должен был состояться съезд представителей православной церкви. В данном случае, вероятнее всего, Бромберг подразумевал Всебелорусский собор Православной Церкви – на нем рассматривался вопрос об автокефалии Белорусской Православной церкви; естественно, это мероприятие должен был посетить генеральный комиссар Белорутении Вильгельм Кубе. Торжественное открытие Всебелорусского собора, правда, состоялось не 27, как утверждает Бромберг, а 30 августа 1942 года (это вполне простительная, на наш взгляд, ошибка) в Минском Спасо-Преображенском монастыре160 (сейчас не существует, находился на месте современных кинотеатра «Победа» и республиканской прокуратуры – ул. Интернациональная161).

Один из подпольщиков его группы (Рафаэло Бромберг не называет его имя) имел доступ (возможность входа и выхода) к помещению, где должен был состояться указанный съезд.

Он составил его план, что позволило заранее определить место, куда следовало заложить бомбу. От группы Поздеева требовалось лишь завезти взрывчатку из отряда в город, а непосредственным исполнителем акции должен был стать так и не названный Бромбергом подпольщик. Поздеев, однако, не сумел вовремя справиться с этой задачей и покушение не состоялось162.

Спасо-Преображенский православный женский монастырь. Фото 1903 г.

Никитин причину неудачи видел в том, что руководство поставило «… эту задачу не только перед нашей бригадой, но и перед многими другими… за Кубе была большая погоня… ребята [в его группе были] толковые подобраны, но задания не выполнили… Я сделал такой вывод: в связи с сосредоточением большого количества групп, очевидно, до [противника] дошли слухи и поэтому задание не выполнила ни одна группа», – заявил он в беседе с Эйдиновым163.

Леонид Барановский, напротив, утверждал, что Поздеев по собственной вине провалил задание: «… из бригады были получены несколько тысяч рублей, он их пропил и ушел»164. (Точнее, ему была назначена встреча в Заславльском районе, куда он должен был явиться, но не явился к назначенному сроку. Никитин вынужден был посылать за ним в связного в Минск)165.

Возможно, провал этой операции послужил причиной вызова бригады Никитина за линию фронта – для «разбора полетов», а возможно, как и утверждал Никитин, «для получения особого задания» от 4-го Управления. Впрочем, точной информации о характере этого гипотетического особого задания, похоже, не имеется. Вполне возможно, оно никак не было связано с повторением акции в отношении Вильгельма Кубе, поскольку ничего не известно об участии капитана Никитина подготовке новой операции против генерального комиссара в Минске после выхода бригады за линию фронта. Чего нельзя сказать о нескольких его партизанах – бывших минских подпольщиках.

Упомянутые выше Рафаэло Бромберг, Леонид Барановский и Андрей Лагутчик в ноябре 1942 года обратились в БШПД с заявлениями на имя его начальника Петра Калинина. Заявления этой тройки партизан представляли собой своего рода коллективное обращение к партизанскому руководству с просьбой о возвращении их в оккупированный Минск – для совершения террористического акта в отношении Вильгельма Кубе. Как полагали