расплачивалось гражданское население. «Позже, в звериной злобе, понеся большие потери, гитлеровцы ворвались в д. Александрово и расстреляли всех мужчин (более 20 человек), а деревню сожгли»88, – завершает свой рассказ командовавший боем капитан Серебряков.

Потери партизан в этом бою были незначительными, участвовавшие в событиях Леонид Барановский и Иван Милютин называют от четырех до пяти погибших товарищей, современные источники оценивают потери отряда в девять человек убитыми, большинство из которых погибли на исходе боя, прикрывая выход отряда из окружения; их имена выбиты на обелиске, установленном в 1972 году на месте боя.

Обелиск на Долгом Острове

(источник: https://www.youtube.com/watch?v=g0onsuYZl1o&t=568s)

Впрочем, за каждым именем на обелиске кроется своя история – часто неоднозначная и всегда драматичная. О нескольких погибших товарищах рассказал на собеседовании в БШПД участвовавший в бою минский подпольщик, а с 4 июня 1942 года партизан отряда Никитина, Леонид Барановский.

«С нашей стороны потери были небольшие: в самом бою один [человек] был ранен, двоих мы пристрелили (оба были тяжело ранены, у одного ранение в челюсть), поскольку с ними невозможно было двигаться. Тяжело раненый в легкое Осипов сам застрелился. Всего погибло 4 человека»89.

О судьбе еще одного раненого на Долгом Острове партизана также поведал Леонид Барановский: «Лейтенант Павлов в этом бою был ранен (прострелены легкие), он был выведен из самого опасного места, то есть, из окружения лагеря, после чего был брошен так называемыми друзьями на произвол судьбы, раненый, истекая кровью. Догнав отряд, „друзья“ заявили, что Павлов сам застрелился. Но оказалось, что Павлов „воскрес“ и пришел сам в отряд спустя недели две»90.

***

Итак, капитан Никитин не участвовал в Александровском бою. Незадолго до этого он установил связь с бойцами скрывавшейся в районе деревни Николки (в нескольких километрах на юго-восток от Долгого Острова) разведгруппы НКВД – она была выброшена из самолета в той местности в мае или в июне. Группа к тому времени была разгромлена, ее командира, как утверждал Никитин, фактически не было (не вполне ясно, что он подразумевал под этими словами), а комиссара бойцы не нашли после высадки. Уцелевшие разведчики не могли вчетвером выполнять задание. Однако, они имели радиостанцию91, что не могло не заинтересовать капитана Никитина. Как и многие другие командиры сформированных из окруженцев партизанских отрядов, он неоднократно пытался установить контакты с военным руководством за линией фронта. «Я искал связь, чтобы сообщить о существовании нашей бригады», – утверждал он в беседе с Эйдиновым. В тех условиях это давало весьма важное преимущество – помимо получения материальной помощи из-за линии фронта, связь с военными и партизанскими штабами «легализовывала» (узаконивала пребывание в немецком тылу) бойцов-партизан в глазах руководящих инстанций: окруженцы 1941 года переставали считаться пропавшими без вести, могли претендовать на благодарности и награды, а семьи погибших – на пенсии и пособия.

Как утверждал в своих воспоминаниях Филипп Серебряков, вечером 13 июня Никитин покинул базу отряда на Долгом Острове и ушел на поиски разведчиков92. Точнее, он отправился на очередную встречу с ними, предполагая убедить их присоединиться к отряду.

Тот факт, что он покинул лагерь накануне боя, за несколько часов до его начала, как нельзя лучше укладывался в канву возникших впоследствии в его отношении подозрений. Отсутствие капитана Никитина на поле боя ведущие его дело следователи начали интерпретировать в том смысле, что он «… по заданию немецкой разведки сформировал лжепартизанский отряд и, командуя им, подставлял отряд под удары немецких карателей…»93 – при этом сам под надуманным предлогом уклонялся от участия в боевых действиях. Допрошенные в качестве свидетелей, а затем и в качестве подозреваемых и обвиняемых отдельные бойцы Никитина вольно или невольно подтверждали такое предположение.

Подозрения в адрес комбрига усугубляли еще несколько факторов, наиболее зловещим из них был следующий. Числа 6 или 7 июня в лагере на Долгом Острове объявились Александр Гвоздев и Василий Юшкевич. Капитан (лейтенант госбезопасности) Александр Матвеевич Гвоздев зимой 1942 года был десантирован под Минском во главе разведгруппы 4-го Управления НКВД СССР. 27 марта он был арестован в Минске, но сумел бежать из здания СД, некоторое время скрывался в городе, а позже добрался до лагеря Никитина. Сопровождал его Василий Юшкевич – член еще одной разведгруппы, которую в свое время Гвоздев готовил к заброске в немецкий тыл. Эта группа была разгромлена (попала в засаду вскоре после десантирования), но Гвоздеву удалось разыскать нескольких чудом выживших десантников, в их числе и Юшкевича. (Подробнее об этом см. в очерке «Капитан Гвоздев»).

Беда заключалась в том, что после выхода за линию фронта капитан Гвоздев был арестован почти одновременно с Никитиным: в декабре 1942 года в рассказ о побеге из минского СД не мог поверить ни один следователь в органах НКВД. В постановлении Особого Совещания при НКВД СССР от 13 октября 1943 года обвинение в его адрес было сформулировано так: Александр Матвеевич Гвоздев после ареста был завербован германской разведкой для провокаторской деятельности. Для этого вскоре после ареста ему был устроен побег из тюрьмы СД в Минске, после чего он и прибыл к Никитину94 – надо полагать, для оказания помощи тому в организации грабежей и насилий по отношению к мирному населению.

На поиски разведгруппы вместе с Никитиным ушли и Гвоздев с Юшкевичем. Это в значительной мере подтвердит подозрения в адрес Никитина, хотя на деле включение в состав поискового отряда Гвоздева имело вполне рациональное объяснение. Дело в том, что зимой 1941 – 1942 г.г. старший оперуполномоченный 4 -го Управления НКВД СССР (террор и диверсии на занятых противником территориях) лейтенант госбезопасности Александр Матвеевич Гвоздев готовил в Москве несколько разведгрупп и, по словам Никитина, некоторые разведчики из интересующей группы «… оказались ему знакомыми по Москве». Никитин организовал их встречу с Гвоздевым, отменять ее или переносить на более поздние сроки он не стал, а, возможно, уже и не успевал. Гвоздев убедил десантников войти в подчинение партизанскому командиру – после этого капитан Никитин получил возможность по радиостанции разведчиков установить и поддерживать связь с Москвой95.

***

Спустя короткое время партизаны Никитина предприняли попытку взорвать железнодорожный мост на станции Негорелое. К железной дороге Барановичи – Минск выдвинулись большими силами – более сотни партизан под руководством Знака и Серебрякова. К тому времени отряд пополнился окруженцами, которые «… жили в Колодинском лесу» и его численность достигла по некоторым свидетельствам двухсот человек96.

Капитан Никитин и на этот раз не участвовал в операции – он с незадействованными в нападении на Негорелое бойцами оставался во временном лагере. На следующий день после того, как основные силы отряда ушли на задание, в 5 часов утра немцы окружили лесной массив около деревни Колодино, прятавшиеся там партизаны были рассеяны: Никитин со своей группой ушел в одном направлении, «… остальные разошлись кто куда»97.

Вскоре после этого, правда, Никитин сумел собрать значительную часть разбежавшихся в панике людей и, не принимая боя, вывести их из окружения. При этом ему пришлось пожертвовать госпиталем: он обособил санитарную часть отряда, которая сковывала маневр, и оставил ее в районе д. Николки98 с незначительной охраной. В число оставленных входили больные и раненые в Александровском бою партизаны (в их числе и «воскресший» по выражению Барановского лейтенант Павлов), а также большая часть безоружных женщин и стариков, главным образом, бежавшие из минского гетто евреи – всего 44 человека99. Как сообщал потом в БШПД Петру Калинину лейтенант Васильченко, это было сделано для того, чтобы избавиться «от лишнего балласта» – так объяснил этот поступок командир отряда своим партизанам100.

Освободившись от обузы, Никитин сумел оторваться от противника и той же ночью ушел в район Теляково для соединения с отступившими туда после неудачной операции в Негорелом ротами; судьба брошенных в лесу у Николок людей оставалась невыясненной. Часть гражданских разошлась по домам (например, супруга Леонида Барановского Галина вернулась в Минск101); раненые и еврейская часть обитателей госпиталя были обречены на гибель. Боец первой роты