с воззваниями соблюдать «форму одежды» и не забывать про сменку. На некоторых листах остались скрепки. Туманский аккуратно снял одну, выпрямил, загладил заломы и сделал маленький крючок на конце. Потом вернулся к кабинету директора, ввёл проволоку в щель между дверью, зацепил торец пружинящего язычка и потянул в сторону замка, одновременно прижимая дверь к коробке коленом. Язычок ушёл внутрь. Дверь мягко открылась.

Внутри кабинета был полный мрак. Шторы были задвинуты наглухо. Максим зажёг маленький фонарик, подставил ладонь под луч, чтобы не бить светом в окно, и провёл кругом. Тусклый свет выудил из темноты большой кожаный диван у окна, скользнул по низкому журнальному столику. На его поверхности виднелись засохшие круги от чашек. Но самих чашек не было. На письменном столе стоял бежевый телефонный аппарат, лежал чистый бланк расписания, два острых карандаша и перекидной календарь.

Туманский перешёл к ящикам. Верхний был предназначен для важных бумаг: приказов, служебных записок и заявок. Во втором лежали запасные стержни, карандаши, скрепки, начатая упаковка обезболивающего (а как же без него! Головная боль – профессиональное заболевание директора), а также тетрадь в линейку и несколько записок. Третий ящик выдвигался с трудом. В нём хранились запасные ключи с бирками от кабинетов, спортзала, актового зала. Под подкладкой Туманский нащупал длинный ключ от сейфа и вынул его.

Сейф стоял у шкафа, невысокий, крашеный. Замок принял ключ без капризов. Внутри хранилось немного. Чистый стакан в подстаканнике, две чайные ложки, упаковка дорогого индийского чая и банка растворимого кофе. Было хорошо заметно, что эти предметы используются, а не пылятся. Тонкая стопка купюр, перетянутая бечёвкой и завёрнутая в газету. На газете шариковой ручкой были выведены буквы: «Н.П.» Рядом лежало обручальное кольцо. Туманский посветил на него и мысленно отметил: размер женский. Чуть дальше лежала бархатная коробочка, внутри покоились две дешёвые брошки из крашеного алюминия и цветного стекла.

Туманский вернулся к деньгам, развязал бечёвку и быстро пересчитал. Денег оказалось совсем немного, восемнадцать рублей разными купюрами. Газету свернул тем же краем, где виднелись буквы, и уложил пачку как было. Кольцо вернул на место. Коробочку закрыл и подтолкнул на прежнее пятно пыли.

Луч фонарика ещё раз прошёл по дивану, по кромке шторы, по ковру у двери. На мгновение следователь затаил дыхание и прислушался. Из коридора не доносилось ни звука.

Сейф закрылся мягко и беззвучно. Ключ лёг под подкладку. Простой английский замок на двери защёлкнулся с сухим щелчком.

Туманский вышел в коридор и на мгновение обернулся. Летом в школьных коридорах и классах людей не больше, чем посреди бескрайних полей. Уютное и тихое место, надёжно скрытое от посторонних глаз. Делай что хочешь – никто не узнает.

Глава 16. Желания исполнятся

Илья перешёл мост и поднялся на холм, который здесь называли Могильником. Ветер шелестел в траве так тихо и нежно, будто кто-то невидимый гладил её ладонью. Девушки сидели кругом. В центре стояла тонкая берёзка, совсем юная, с гибкими ветвями. Чуть в стороне мерцал костёр, тихо, без треска, и от его света на траве танцевали живые отблески.

Воронов сел неподалёку и стал смотреть. Середина круга была пустой лишь на первый взгляд. На траве лежал венок – не на голову, а широкий, как салатница, обруч-оберег. В него вплетены ромашки, клевер, васильки, колокольчики. Если пофантазировать, то можно представить, как каждый цветок рассказывает свою историю. Ромашка про мир. Клевер про удачу. Василёк про верность. Колокольчик про память.

Кто-то негромко позвал, и все девушки поднялись. Они стояли в тесном кругу, плечо к плечу, вокруг берёзы.

– Возьмите!

Илья обернулся. Рядом с ним стояла та самая девушка, которая встретила его у клуба и пригласила на Могильник.

– Возьмите одну, – повторила она, протягивая руку, в которой держала пучок шерстяных ниток. – Красная про любовь, белая про мир в доме, голубая про верного друга.

Ему досталась голубая. Он кивнул, сложил нитку пополам и зажал между пальцев.

– И что мне с ней делать?

– Погодите…

Девушка слегка наклонилась к нему, взяла нитку из руки Ильи и повязала ему на запястье.

– А теперь загадывайте желание. Обязательно сбудется. Но только молча.

На поляне воцарилась тишина. Все молчали, погружённые в свои мысли, в свои сокровенные желания. Илья тоже молчал, расслабляясь и позволяя этому странному, но такому милому и наивному ритуалу управлять собой. Молчание стояло особенное. Не глухое, а как вода в родниковом озере – на вид спокойно, а в глубине что-то шевелится. Луна всходит, круг под берёзой светлеет, лица становятся мягче. Каждый глядел туда, куда ушло солнце, и держал в мыслях своё заветное желание. Никто не произносил ни слова, но по спине проходил холодок – не страх, а внимание.

Сбоку заиграл гармонист. Тихо, как будто боялся помешать, напевал вполголоса:

Вечерний туман, тишина и прохлада,

И звёзды горят в вышине.

И робко, не встретив строгого взгляда,

Тебя обниму при луне…

Нитки потянулись к ветвям. Их привязывали не как попало. Каждый искал свою тонкую веточку, завязывал узел так, чтобы свободный конец свисал к венку. Получился «дождь» из нитей. Они тянулись вниз и связывали дерево с цветочным кругом. Берёза стояла в этих лентах, словно в свадебном наряде.

Любка шагнула к самой берёзе. Сказала коротко, просто, но громко:

– Берёза-берегиня, добро держи, а худое пусти.

Никто не повторил, и не надо было. Слова легли и остались.

Потом круг распустился. Но никто не торопился уходить. Костёр трепетал своим малым огнём. Кто-то сел под берёзой и взял гитару, струны отозвались мягко. В голосах слышались планы и мечты, смешки и вздохи, когда не находилось нужного слова. Илья лёг на траву, подложил руки под голову и стал смотреть в звёздное небо. Оттуда, сверху, опускалась прохлада. Всё казалось на своих местах: холм, костёр, берёза, тонкие ленты, музыка рядом.

Он уже почти задремал, когда недалеко от него зазвучали голоса. Говорили шёпотом. Узнал Любку. Вторая была Лидка.

– Ничего, – говорила Лидка осторожно. – Переболит.

– Как он мог, – простонала Любка. – У меня же есть сердце. Я живой человек. Я чувствую боль…

Слова растворялись среди кустов, становились тише. Преобразовались во всхлипы, вздохи, тихие стенания, а потом и это растворилось. Погасли последние искры от костра, и Илья остался наедине с небом. Берёза стояла над ним тонкой свечой, и на ветках тихо шевелились людские мечты, будто кто-то невидимый учился на них играть. И где-то очень далеко начали вспыхивать зарницы и докатываться едва уловимые отголоски грома.